– Неужели его не было? – возразил мистер Сэквил. Но весь прежний огонь исчез из его голоса. Когда пастор вновь заговорил, на лице его сияла добродушная и эксцентричная улыб ка. – Однако я вспоминаю нашу с вами первую беседу в стенах этого дома, имеющую отношение к имени вашей собаки, и как из-за моего неверного представления о тезке вашего пса я соединил его имя со старым суеверием об оборотне. Не приходило ли вам в голову, мосье де Сен-Лауп, что в средневековой Европе все эти недавние преступления были бы отнесены именно к такой темной силе? И осквернения свежих могил лишь добавили бы последний завершающий штрих к такой уверенности, не так ли? – И с лицом, излучающим сияющую улыбку восторга собирателя древностей, слегка помешанного на своем предмете, он перегнулся через стол, ожидая ответа француза.
– Я тоже вспоминаю тот разговор, – ответил Сен-Лауп с улыбкой на губах, в то время как в его глазах можно было заметить нечто вроде сомнения, появившегося у него из-за столь явной и неожиданной смены пастором манеры говорить и держать себя. Возможно, он решил, что тот жар, с которым мистер Сэквил произносил свои слова, нахлынул на него всего лишь вследствие кратковременной вспышки досады, возникшей у него в ответ на колкости, подчеркивающие его зависимость от доброй воли моего дяди. И Сен-Лауп прервал себя своим глубоким рыкающим смехом. – Кроме того, – продолжал он, – я вспоминаю, что в тот раз ответил вам очень коротко, о чем впоследствии весьма сожалел, ибо мог бы дать вам более исчерпывающее разъяснение по этому вопросу, если бы смог заранее предугадать, насколько важен для вас этот предмет, позволивший бы мне в этом случае злоупотребить вашим вниманием. Такие незначительные, но досадные мелочи, а вносят в наши с вами отношения столь большие неудобства. Не так ли, мистер Сэквил?
– Для любой тонко чувствующей личности такие досадные мелочи являются веской причиной для искреннего сожаления, сэр, – сердечно ответил Сен-Лаупу пастор, добавив: – В таком случае я беру назад свои слова, ибо вы не сможете просветить меня в тех суевериях об оборотне, которые касаются осквернения могил. Должен признаться, я надеялся, что, может быть, хотя бы одна из бабьих сказок, услышанных вами в детстве, смогла бы пролить для меня свет на этот вопрос. Приношу вам, мосье, свои извинения за то, что снова надоедал вам этими разговорами, а также и вам, сэр. – И пастор повернулся к хозяину.
– Ерунда! Извинения не требуются, – заверил священника дядя Баркли. – Вашей неожиданной схватки с волком в ту ночь, о которой вы нам рассказывали, более чем достаточно для того, чтобы оправдать ваш интерес к этой теме. Ведь с тех самых пор с наступлением темноты, если того требуют ваши обязанности, вы оставляете стены вашего дома вооруженным.
– Да, это так. В этих случаях я всегда держу в руке один из своих пистолетов.
– Но таким образом зверь может увидеть его и, дрожа от страха, спастись бегством, – легкомысленно усмехнулся француз.
– Матерый хищник способен отличить вооруженного человека от безоружного, – вставил дядя.
– Я читал, – начал мистер Сэквил, и в его глазах вспыхнул интригующий огонек, – что сейчас оборотень испытывает страх даже перед одной единственной глубокой царапиной на своем теле, достаточной для того, чтобы пустить ему кровь. И знаете, почему? Потому что, если его кожа разорвана и кровь начала вытекать из его жил, он тотчас принимает свой человеческий облик.
И даже кровоподтеки, получаемые зверем, отражаются на его человеческом образе. Поэтому вид заряженного оружия должен быть вдвойне страшен для оборотня.
– Слушая ваши речи, – усмехнулся Сен-Лауп, – я начинаю подозревать, что, отправляясь по ночам исполнять свои пасторские обязанности, вы берете себе в подмогу силы небесные.
– О, конечно, то была бы надежная защита против всех сил Тьмы, – спокойно ответил пастор. – Но, к несчастью, специальная оговорка в принятом мной церковном обете лишает меня этой возможности. Да и стал бы оборотень почитать священные устои протестантского вероисповедания? – улыбаясь, добавил он.
– Снова оборотень? Ну-ну, давайте, давайте, сэр! – И, громко и шутливо протестуя, дядя поднялся со своего стула. – Вы бы непременно оседлали своего бедного любимого конька, чтобы погибнуть среди нас, позволь я вам только сделать это. А моя племянница между тем из-за недостатка лучшего развлечения непременно заработает себе слепоту за своим вышиванием.
С живостью, приличествующей влюбленному, жаждущему приблизиться к своей повелительнице, Сен-Лауп вскочил со своего стула.
Пастор скользнул по нему рассеянным понимающим взглядом, в котором на одно-два мгновения полыхнул жгучий пристальный интерес.
