Это был бы правильный и оправданный для юной любви поступок – даже солнце уходит за горизонт, чтобы мир смог увидеть его, – но лишь когда возлюбленные принадлежат к разным фамилиям. Кроме того я, испытывая при этом маленькую гордость, помнил о том, что есть жертвы, приняв которые, сама любовь оказывается купленной за слишком высокую плату, и то, что я был удивлен отказом девушки платить по нашим долгам благодарности дяде Баркли, не было такой высокой ценой. Я представил себе последние годы жизни нашего дяди, по которым он будет идти неверной дрожащей походкой, неудовлетворенный ролью управляющего нежизнеспособной фирмой, и весь его печальный облик будет служить тем безмолвным укором, который отравит наше счастье и сделает кислой чашу нашей любви.
Тем временем я подвел Фелицию к своему креслу, стоящему перед камином, наполнил его сухими, жадными до огня дровами и, опустившись на колени, снял с нее легкие изящные туфельки на высоком каблуке, а затем согрел в своих ладонях ее маленькие ледяные ножки.
Девушка в течение всего этого времени не произнесла ни слова, она лишь отпила из стакана маленькими глотками немного старой мадеры из запасов моего отца, которую я поспешил принести из запертого чулана. А потом она, чем-то напоминая человека, лишь произносящего вслух приходящие ему на ум слова, заговорила громко и безостановочно:
Это не будет обманом Сен-Лаупа – если не считать обманом игру, в которой один противник стремится победить другого. Он питает ко мне не больше любви – настоящей любви – чем я к нему. Женщина для него лишь развлечение и забава – впрочем, так было всегда. Его высочайшее превозношение меня – это брошенные мне в лицо сравнения с красивейшими из его прежних любовниц. Эта жалкая и ничтожная девчонка, которую он привез сюда для того, чтобы уберечь меня от тебя, проведет эту ночь с ним.
– Да, я уверена в этом! Я знаю это наверняка! – воскликнула девушка с живостью, ошибочно приняв за сомнение мои слова, когда я вспомнил о том, что произошло между Сен-Лаупом и горничной в дядином холле. – Сегодня после ужина я заметила его знак, переданный ей в такой форме, которая не могла бы означать ничего другого, кроме как предупреждения о свидании, и пятью минутами спустя, после того как она погасила мою лампу, ее уже не было в доме. Я проследила за ней, спустившейся в поджидающую ее карету, проехавшую затем под моим окном. Итак, ты видишь, мой дорогой… – И вдруг ее глаза засветились и голос наполнился счастьем, и ее руки, и ее юная грудь, и ее обнаженные плечи потянулись ко мне, преклонившему пред ней свои колени. Еще одно мгновение – и нас бы соединило объятие, которое никому и никогда не удалось бы разорвать…
И в этот момент в волшебное безмолвие ночи вошел глухой звук падения на пол веранды какого-то тяжелого тела, вслед за которым послышался цепкий стук лап по доскам.
Звук тяжелых быстрых ударов лап то уходил по ступенькам, спускающимся к лужайке перед домом, то возвращался обратно, и наконец затщ у окна, через которое вошла в мой дом Фелиция, И тогда поверх ее полыхнувшего жаром плеча я увидел огромную низко наклоненную голову волкодава Сен-Лаупа, окаймленную вставшей дыбом шерстью на его могучей шее, чьи горящие в ночи глаза свирепо пожирали нас сквозь оконное стекло.
– Не смотри! – почти бессознательно вскрикнул я. Но Фелиция обернулась к идущим из-за окна звукам и, к моему ужасу, громко вскрикнув и закрыв глаза руками, рыдая, упала обратно в кресло. Это, должно быть, на некоторое время сделало меня безрассудным и я совершил самый худший из тех поступков, на которые был способен в этот момент. Я схватил один из моих пистолетов, лежащих на каминной полке, и в упор прямо сквозь стекло выстрелил в зверя. В следующее мгновение, когда я увидел его отпрыгнувшим в сторону и стремительно спасающимся бегством, я схватил второй пистолет и, разбив его рукояткой окно, выстрелил еще раз.
Пес, даже не задев за ограду, перескочил ее одним из своих великолепных прыжков, и я понял, что промахнулся и во второй раз.
В душе проклиная себя за свою дурацкую неповоротливость – хотя полное осознание всей меры моей глупости было еще впереди – я в глубокой задумчивости шагнул обратно в комнату и задернул занавеской вдребезги разбитое окно.
Фелиция, откинувшись в кресле, все еще молча плакала.
– Это всего лишь та омерзительная гадина Сен-Лаупа, – уверил я девушку, опускаясь рядом с ней на колени. – Я промахнулся, но, по крайней мере, преподал ему урок, в котором он сильно нуждался.
– Нет, о мой дорогой, нет, – сквозь всхлипывания прошептала она. – Я не могла ошибиться в этих глазах. Это они пристально смотрели на меня сквозь окно в дядином доме в ночь моего приезда сюда. И вновь я их увидела в роще старого Пита в тот вечер, когда ты был ранен волком. Глаза Де Реца, когда он сердит, немного похожи на них, но…
Было бы, конечно, лучше, если бы я тогда же, несмотря на истерику Фелиции, попытался обдумать вместе с девушкой ее последние слова.
