Но собака лишь спокойно трусила рядом с нами, а затем терпеливо ждала, пока Фелиция отомкнет тяжелую дверь и исчезнет в густой темноте холла. Пес не сделал за нами ни единого шага, когда я следом за Фелицией вошел в дом; и дальше в течение долгой минуты мы стояли в темноте холла, сжимая друг друга в первом любовном объятии, которое вполне могло стать и последним.
Когда Фелиция закрыла за мной дверь и я услышал тихий звук задвигаемого засова, пес, громко фыркающий в лишенных листвы кустах, растущих сбоку от ступеней, ведущих к крыльцу, даже не взглянув на меня, неторопливым шагом удалился в сторону своего постоянного места на кухонной веранде. Часом позже кружным путем я дошел до своего дома; мои соседи к этому времени вполне успокоились, но Джуди Хоскинс еще не спала и, воспользовавшись моментом, многоречиво поведала мне, как какой-то случайный прохожий, должно быть, по ошибке принял волкодава французского джентльмена за волка и дважды выстрелил в него. Одна из пуль вдребезги разбила стекло в одном из окон моего кабинета, а так как дом стоял на пересечении двух улиц, объяснение моей домоправительницы выглядело вполне правдоподобным для посторонних; а первая из традиционных для старой Джуди зимних простуд избавила ее от возможности обратить внимание на свежий запах порохового дыма, который должен был остаться в воздухе кабинета. Я поддакивал ей с самым важным и мрачным видом, приличествующим нанесенному мне в эту ночь ущербу. Но вы можете быть уверены, что я не предоставил старой Джуди ни единой возможности догадаться о том, что мы внимательнейшим образом исследуем стенку, расположенную напротив того места, где пул должна была застрять; и она – добрая, бестолковая душа – ни разу, конечно, даже не задумалась об этом обстоятельстве.
«Сен-Лауп знает все о сегодняшней ночи. По крайней мере он знает, что я уходила из дома и что ты привел меня обратно. Как, вероятно, и все остальное. И я почти готова поверить, что все это он сам подстроил заранее, а ты и я просто плясали под его дудку, словно пара марионеток, нити от которых он держал в своих руках.
Хеби вернулась в дом прежде меня: я заметила ее сидящей в моей комнате, поджидая свою госпожу. Поэтому Сен-Лаупу станет известно все. Если, конечно, весь этот вечер не был ловушкой, которую он сам же подстроил для нас.
А если это все же не ловушка, о мой милый, о мой славный, о мой любимый – неужели он не вызовет тебя на дуэль, чтобы отомстить за свою оскорбленную честь?
Беги! Заставь дядю Баркли отправить тебя по какому-нибудь поручению, пока не пройдет свадьба и мы с ним не уедем в Нью-Йорк.
Я говорю об этом не потому, что считаю, что он стреляет лучше тебя, ты, насколько я знаю, куда лучший стрелок, чем этот француз, постоянно хвастающий своим искусством в этих делах. Но я не смею рисковать тобой. Я не смею даже подумать о том, что все оставшиеся мне долгие годы не увижу твоего дорогого лица. Уезжай, если любишь меня!»
Дядя вошел в контору и положил эту записку, маленький хрустящий треугольник из дамской бумаги для письма, не запечатанный и не надписанный, на мой стол.
– Когда я покидал дом, ваша кузина вручила мне эту записку. Весь путь до самой конторы я, чтобы не забыть, нес этот треугольник в своей руке. Фелиция сказала мне, что содержание этой записки крайне важно для вас обоих, – объяснил дядя и, пока я читал послание девушки, стоял рядом со мной, словно рассчитывая своим присутствием и пристальным взглядом вытянуть из меня хоть какой-то намек на его содержание.
Конечно, он не прочел вверенную ему записку девушки, хотя она и была незапечатанной; но дядя никогда бы не решился использовать какое бы то ни было принуждение, чтобы узнать содержание начертанных в ней строк.
– Я думаю, что это письмо не так важно для нас обоих, как представляла себе моя кузина, – спокойно сказал я и, хладнокровно сложив записку, равнодушно вложил ее в свой карман. – А теперь насчет оценки торгового баланса «Роско и сын» в Чатаме, сэр. Я намеревался поинтересоваться вашим мнением…
