– Вытрись вот. Весь кафтан водой заляпал… Хотя оно и к лучшему. И пошли, переоденешься.
Споры явно не предполагались. Да и не возражал Федор против переодевания. Самому тошно было от вонючей одежды и потного немытого тела. Слишком глубоко въелось…
Так что царевич безропотно проследовал в свои покои, где были видны следы многодневного пьянства, ополоснулся в лохани на скорую руку, переоделся и вышел к протопопу.
Аввакум оглядел его весьма скептически.
– Хоро-ош…
Федор ощетинился ежом. А то он сам не знает, что растрепан, бледен, красноглаз и перегаром от него разит так, что капуста сама собой сквашивается!
И что?!
– Ты на меня волком не смотри, сынок. Стар я уже для этого. Присядь, поговорим.
– А что, у меня есть выбор?
– Можешь меня, старика, и вовсе палкой на улицу выгнать – слова худого не скажу.
Ага, ему и не надобно. Такой одной левой приложит – на стене мокрое место останется. А вот что Федору потом скажут брат и сестры? М-да, лучше не думать.
– Слушаю тебя, отче.
В конце концов рано или поздно он уйдет, и никто не будет мешать царевичу сделать что пожелает. Например – напиться, уснуть и хотя бы во сне увидеть жену. Эх, Шан, жемчужина моя любимая…
Аввакум эти мысли читал вполне отчетливо. И ему они резко не нравились. Не так богато царевичами государство русское, чтобы ими раскидываться, словно пьяными свиньями.
Так что…
Либо ему здесь оставаться, либо Федора в Москву везти и там разум вправлять, коли уж раньше не сделали… Но куда везти? С грудным-то дитем?
Аввакум вздохнул, понимая, что до Дьяково он еще долго не доберется, и принялся за работу.
– А ты присядь, сынок. Горе у тебя… большое горе. Я и сам сына похоронил, врагу такого не пожелаешь. И ты жену свою любил, вижу. Вот не стыдно тебе перед ее памятью? Ребенок брошен, а муж свиньей в блевотной луже валяется?
Понятное дело, это было только начало обработки. Ну так дайте время! Сильно, конечно, парня смерть подкосила. Ну да ничего. Пастырское слово – оно и не с таким горем справлялось.
Аввакум говорил. Федор мрачно слушал. Жизнь – продолжалась.
В Англии жизнь так и вовсе била ключом.
– Ваше высочество, все готово.
Джеймс Скотт, герцог Монмут, поправил на широких плечах темный простой плащ. Да, именно простой и темный. Не подражая ни отцу, ни дяде, Джеймс делал ставку на протестантов, а у тех пышность была не в чести.
– Пойдемте, Джон. Мой народ ждет.
Джеймс высадился в Лайме в конце лета 1681 года. При нем было более трех тысяч людей, два десятка пушек и самое главное, что нужно для войны: испанское и португальское золото! Ключ, открывающий любые двери.
Да, и так бывает.
Прижил его величество Карл сына от Люси Уолтерс, вроде как даже в законном браке, только тайном. Признал сына, титул дал, но что титул, когда манит Англия?!
Яков сделал ставку на католиков. Джеймс – на протестантов.
А еще…
Однажды вечером в его дом постучался человек. Вручил верительные письма от государей и предложил помощь в святом деле.
Чего он хотел?
Пусть Джеймс займет трон своего отца. А они помогут. Разумеется, не просто так, за помощь и поддержку придется отдать часть английских колоний. Но ведь они и так… своеобразно принадлежат англичанам. Ни для кого не секрет, что в Новом Свете и свои законы, и свои порядки. На законы Света Старого там часто хотели… чихать. Это если вежливо.
Вам, ваше величество (пусть будущее, это как раз не важно), еще в своей стране порядок наводить, вам с колониями возиться некогда будет, там пираты расплодятся так, что никому жизни не будет. А мы поможем.
Наведем порядок, подбросим денежку, а там и торговля наладится. Да и – это уже додумывал сам Джеймс – кто мешает потом отвоевать все колонии обратно? Каперство еще никто не отменял. А вообще, поможете – спасибо. Денег подкинете – дважды спасибо. Но дружба – дружбой, а колонии врозь. Хотя… Может, кое-что и приданым взять можно? Сам Джеймс был женат, но у него уже пятеро детей! Хватит на все брачные союзы!
И на главной площади Лайма впервые прозвучали слова короля Джеймса:
– Народ мой…
Говорил он красиво. О загнивании церкви католической, о притеснении протестантов, о том, что король погряз в ненужной роскоши и одаривает шлюх, вместо того чтобы заботиться о своем отечестве.
Король Яков обвинялся в тирании, в отравлении отца Джеймса, короля Карла, якобы не поделив с ним любовницу, в извращении традиционных английских законов и стремлении отдать Англию под власть злобных католиков вообще и Папы Римского в частности.
Разумеется, доброму гугеноту стерпеть такое никак нельзя, и Джеймс собирается выступить против тирана. Титул и награду самому Монмуту после победы определят «
