Конечно, он с большей охотой пообщался бы с доном Грегорио, с доном Хайме или с другими неуловимыми донами, но раз не обломился крупный кусок, не стоит швыряться малым. На сей случай тоже имелось Поучение Чочинги, почти непереводимая игра слов с таким примерно смыслом: не можешь вцепиться в горло, кусай за палец. Иными словами, хватай окуня, если не досталась щука.
Саймон, задумчиво оттянув губу, оглядел пленника. Окунь попался жирный! И крикливый! С той самой живодерни на въезде в город, что повергала Майкла-Мигеля в дрожь.
Саймон ослабил веревки, и курчавая голова скрылась в ванне с водой. Секунд десять ничего не происходило, потом задергались ноги и на поверхности воды возник и лопнул большой пузырь. Подождав еще немного, Саймон потянул за веревки и дал пленнику отдышаться.
— Кто?.. Кто ты такой, бледная вошь? — пробормотал мулат, раскачиваясь под потолком и пожирая Саймона налившимися кровью глазами.
— «Железный кулак», — представился тот.
— Никогда… ррр… не слышал.
— Еще услышишь, — пообещал Саймон. — А теперь скажи-ка, приятель, как тебя зовут.
— Я скажу… скажу… только в штаны не навали, когда услышишь. — Глаза пленника выкатились, он набрал воздуха в грудь и рявкнул: — Кабальеро Бучо-Прохор Перес! Капитан-кайман полиции, Северный округ Рио! Бугор Третьей бригады смоленских! — Он еще больше выпучил глаза. — Понял, с кем дело имеешь? Кого «шестерки» твои по недомыслию прихватили? Я вас всех, ублюдков, под плеть положу! Или скормлю муравьям! Только не сразу, не сразу, постепенно, с самых чувствительных мест.
— Кстати, об этих местах. — Саймон навалился на веревки, кабальеро взлетел вверх, и бетонная балка пришлась ему точно в пах, между расставленными коленями. Балка уцелела.
Капитан взревел.
Что-то в нем было от саблезубого кабана, самой упрямой и кровожадной твари из всех, водившихся на Тайяхате. Этот хищник никому не уступал дороги и ничего не боялся — разве лишь огня. Но обычный костер его остановить не мог, а только стена пламени, какая бывает при сильных лесных пожарах. Победа над саблезубом считалась у тай почетной, и Дик взял первого зверя в четырнадцать лет — правда, с помощью Каа и двух гепардов Наставника. Кабаньи клыки висели на его Шнуре посередине, окруженные костяшками пальцев и дисками, выпиленными из черепов.
С минуту Саймон прислушивался к вою капитана-каймана, вспоминал мальчишку, убитого на площади, и размышлял, не продемонстрировать ли Бучо этот Шнур — для назидания и лучшего контакта. Однако ему казалось, что кабальеро подобной чести не достоин и лучше ограничиться балкой и ванной с водой. Балка была вполне весомым аргументом — она выступала из свода на длину руки, и край ее щетинилс арматурными прутьями.
Опустив пленника пониже — так, что их лица пришлись одной высоте, — Саймон коснулся толстой шеи, нащупал артерию под челюстью, сосчитал пульс и убедился, что кабальеро скорее жив, чем мертв. Потом предложил:
— Побеседуем? Только без глупостей, капитан. Явился ты сюда мужчиной, а вот каким уйдешь обратно…
Угроза, кажется, возымела действие: Бучо дернулся, раскачивая веревки, и прохрипел:
— Чего тебе надо, отморозок?
— Только информация, всего лишь информация. Пара слов о том, пара — об этом.
— Какие слова, тапирий блин? Ты на кого работаешь? На Хорхе? Или на Пименталя? — Бучо уже пришел в себя и попытался дрыгнуть ногой, но это не получилось. — Нет, Пимену такие не нужны, — пробормотал он, наморщив лоб, — Пимен имеет дело с одними черными. Значит, Смотритель тебя подослал?
— Не Смотритель. Я, знаешь ли, сам по себе, но очень хотел бы увидеть Смотрителя. Где, говоришь, он живет? — Саймон слегка подтянул веревки. Это было не очень приятным занятием, и он, прикрыв глаза, вызвал недавнюю картину: пыльная площадь, кольцо людей в синих мундирах и тощий парень, почти мальчишка — в пыли, с пробитой головой.
— Ррр… Больно, сволочь! Отпусти! — Бучо снова попробовал дернуть ногой.
— Где живет, я спрашиваю?
— В Озерах… Где еще ему жить?
— Точнее, — приказал Саймон.
— На границе моего округа, у Параибы. Северный тракт, двадцать три километра от Рио… свернуть налево и к предгорьям. Там у него озера в старых затопленных кратерах, крокодильи фермы, угодья… и замок. К чему тебе это.?
— В гости хочу наведаться, капитан. За крокодильей кожей.
— Свою побереги! У Хорхе народец крут. Там, на фермах, тысячи две, а то и поболе. Любой недоумок знает.
— А я вот не знаю, но очень хочу узнать. В подробностях! Еще — про дона Алекса, про Анаконду. Про Хайме, Эйсебио и Грегорио. Эти где?
Лицо капитана сделалось темным от прилившей крови, почти черным в полумраке пыточной. Казалось, он никак не мог сообразить, чего от него хотят: лоб пошел крупными Кадками, испарина выступила на висках, губы приоткрылись и по щеке побежала струйка слюны. Он размышлял, а балка, темневшая над ним, со всей откровенностью намекала: не будет слов — не будет и пощады.
Наконец Бучо пробормотал:
