Между управлением полиции и банком, мрачноватым трехэтажным зданием, выпирала полукруглая стена обширного амфитеатра. Ворота в ней были приоткрыты, и откуда-то издалека доносились тяжкое сопенье, шарканье ног по песку и звуки глухих ударов, словно кузнечным молотом стучали по закутанной в перину наковальне. Справа от ворот стоял новенький автомобиль, а слева, на фанерном щите, висела намалеванная яркими красками картинка: полуголый темноволосый гигант с рельефной мускулатурой, бочкообразным брюхом и кулаками размером с футбольный мяч попирал стопой поверженного соперника. Густые мохнатые брови великана были грозно насуплены, а глаза разбегались по сторонам, будто он в одно и то же время пытался выяснить, что происходит у дверей банка и в пыточной яме.
— Нечисть бровастая, — пробормотал Пашка-Пабло и принялся разбирать надпись внизу плаката. Она извещала, то нынче вечером Эмилио-Емельян Косой Мамонт, боец и чемпион смоленских, готов уложить любого, переломав противнику на выбор ноги, руки либо ребра; а если почтенная публика пожелает, то шею или хребет. Ставки десять к одному, судья на ринге — Рафаэль Обозный, схватка — до победного конца, победитель получает все.
— Все! — с натугой дочитал рыжий и бросил взгляд на Саймона.
Но тот слушал вполуха, разглядывая лимузин у ворот. Большая открытая машина; кузов — темно-лиловый, бронзовый бампер надраен до блеска, сиденья — крокодильей кожи, над задним — топливный бак литров на двести, передние прикрыты ветровым стеклом; еще — огромный руль, педали да какие-то рукояти, также обтянутые кожей. От этого транспортного приспособления веяло надежностью и мощью, и Саймон подумал, что на приличной дороге сумеет выжать километров восемьдесят в час.
— Хороши колеса, — сказал Пашка, прищурив зеленый глаз. — В Дурасе таких нет, да и в Сан-Филипе тоже. В Дуре вообще ни одной машины, брат Рикардо, а в Фильке у гниды Мендеса есть фургон с мазутным движком, чтоб туши коровьи по причалам развозить. Но эта-тачка — не для туш. Подходящая, тапирий блин!
— Подходящая, — согласился Саймон, представив, как мчится на лиловом лимузине к океанским берегам, а рядом с ним, на переднем сиденье — Мария. Глаза блестят, темные волосы вьются, губы полураскрыты, а на губах — улыбка. Надо бы платье ей купить, подумал он и резко обернулся, расслышав за спиной чье-то дыхание.
Оно было сиплым, натужным, словно приближавшемуся к ним толстяку не хватало воздуха. Вероятно, лет двадцать назад он выглядел сильным высоким мужчиной, но теперь отвислое брюхо, лохмы до плеч, необозримые ягодицы и волосатые руки-окорока скрадывали рост. Впрочем, несмотря на излишек волос и плоти, двигался он довольно шустро.
— Хрр… Откуда, оборванцы?
Саймон оглядел подошедшего. Лицо его не было ни добрым, ни злым; маленькие глазки, рот и нос терялись среди бесчисленных складок кожи.
— Из Пустоши мы, — буркнул Пашка. — А ты откудова, сало волосатое?
— Оттуда! — Толстяк, не обижаясь, покосился на стены амфитеатра. — Мое заведение! Покупаю и продаю, сужу и принимаю ставки… еще хороню по сходной цене. А вы, значит, из Пустоши. На богатеев-ранчеро не похожи, хрр… совсем не похожи. Гуртовщики, что ли? Из тех, что бычкам хвосты крутят? — Он сощурился, оглядел Саймона и вдруг махнул мясистой лапой в сторону ворот. — Желаете взглянуть, парни? Чемпион как раз… хрр… разминается. Моньку Зекса кончает.
— А что потом? — спросил Саймон, приподнимая бровь.
— Потом? Хрр… Потом ему другие партнеры потребны. Можно — из Пустоши. Можно — из Разлома. Хоть бляхи, хоть чечня из Кавказских Княжеств! Но только по три песюка за схватку. Вот ежели кости переломает, добавлю еще пять. Годится? Хрр?
— Утром не годится. — Саймон выдержал паузу, потом перевел глаза на плакат. — Вот вечером я бы с ним потягался. Ставки десять к одному, говоришь?
— Хрр… Десять к одному. Ты, я вижу, грамотей! Однако здоровый. — Толстяк отбросил волосы, свисавшие на потный лоб, и приказал: — Ну-ка, разденься, бычара! Драться умеешь?
Едва Саймон стянул рубаху, как волосатый кулак толстяка метнулся к его челюсти будто пушечное ядро, подброшенное тройным пороховым зарядом. Встретил он, однако, пустоту скользнув вбок, Саймон развернулся и нанес удар по почкам — не слишком сильный, но чувствительный. Толстяк охнул. Проказа загоготал.
— Умеешь… хрр… вижу, умеешь. Пожалуй, сгодишься для вечера. Продержишься пару минут… — Потирая спину, толстяк обошел вокруг Саймона, пощупал литые мышцы и одобрительно кивнул. — А может, и дольше. Но только не с Мамонтом. Удар у тебя хорош и кость крепкая, но Косой… хрр… Косой таких пачками в землю клал. Вот Васька Крюк либо там Копчик — это для тебя. С ними, хрр, и потягаешься. Годится, гуртовщик? Да или нет? Отвечай!
— Это не вопрос, — сказал Саймон, натягивая рубашку. — Вопрос в другом: сколько?
— Хрр… Сколько? Положим, два песюка в минуту. — Пашка обидно усмехнулся, и толстяк поспешил поправиться: — Ну, три. А больше получит лишь тот, кто вышибет с ринга Косого! Хочешь попробовать, парень?
— Не откажусь.
