С минуту они мерились взглядами, потом Саймон уперся кулаком в капот машины и произнес:
— Мне приглянулись эти колеса. Отдашь за Мамонта? — Хрр… — Лицо толстяка вдруг сделалось серьезным. Он покосился в сторону ворот и, понизив голос, сообщил: — Знаешь, это ведь, хрр, его тачка…
— Она ему больше не понадобится, а ты свое получишь. Ставки-то десять к одному! Если знать, на кого ставить.
— Верно… хрр… — Крохотные глазки впились в Саймона. — Рискуешь, гуртовщик! Сильно рискуешь! Косой — из чемпионов чемпион. Это тебе не бычки в Пустоши!
— Там не одни бычки водились, тапирий блин, — заметил Пашка. — Водились, да перевелись.
Саймон медленно поднял руку — ту, которой опирался о капот. В металле осталась заметная вмятина. Не слишком большая, но и не маленькая — с половину кокосового ореха.
Челюсть толстяка отвисла. Это было забавное зрелище — казалось, раскрылась горловина объемистого кожаного мешка с подвешенным к нему подбородком. Несколько секунд он созерцал вмятину, затем ощупал кулак Сайма и пробурчал:
— Железный он у тебя, что ли? Ну, ладно… хрр… Приходи вечером, в шесть, развесели народец. Будут за тобой трое — Васька Крюк, Копчик и, положим, Семка Клюква. Вышибешь их, тогда берись за Косого. Все-таки десять к одному… хрр…
— Договорились, — Саймон кивнул. — Вечером кого спросить?
— Рафку Обозного. — Толстяк растопырил пятерню на жирной груди. — Меня! Я, хрр, здешний паханито. Главная власть — на арене и в ближайших, хрр, окрестностях. Так что уложишь Мамонта — забирай тачку. А не уложишь… — его взгляд метнулся к пыточной яме, из которой торчали сапоги.
— Не уложу, продашь меня в Разлом, — сказал Саймон.
— Если останется что продавать, — буркнул толстяк и скрылся за воротами.
К вечеру главная улица Сан-Эстакадо разительно переменилась. Пальмы, дома, речушка и мосты. над ней остались прежними, но шелест листьев и журчание медленных вод были заглушены гомоном, смехом, резкими гудками машин, цокотом копыт, шарканьем тысяч ноги пьяными выкриками. У живодерни, а также под портиками банка и резиденции дона-протектора маячили фигуры в синем, и среди них, судя по обилию серебряных кантов и шнуров, встречались важные чины; по мостовой тарахтели пролетки и с безумной скоростью — не меньше тридцати километров! — проносились автомобили, и хоть движение никто не счел бы оживленным, было их не так уж мало, десятка два. По мостикам фланировали щеголи в облегающих брюках, расшитых жилетах и сапогах до колен, под ручку с дамами в белых платьях, с кружевными зонтиками и веерами из перьев либо тонких расписных бамбуковых пластин. В распахнутые двери лавок и кабаков устремлялся народ, благопристойная сытая публика, какой доселе Саймон тут не видел — ни в Пустоши, ни в Дурасе, ни среди беженцев Харбохи. Простонародья, впрочем, было больше. Эти, смуглые и бородатые, в живописных отрепьях, не шастали по кабакам и не торчали на мостиках, а плотным потоком двигались к амфитеатру, то и дело шарахаясь от экипажей и машин, провожая щеголей улюлюканьем и свистом, отпуская соленые шуточки и прикладываясь к бутылям с пулькой. Рев и гогот стихали только у живодерни, а верней — у ямы; на нее поглядывали мрачно и со страхом, а на смоленских вертухаев — с откровенной ненавистью.
Саймон вместе с Пашкой и Кобелино, все — без оружия, но с дорожными мешками, протолкался к воротам, по пути удостоверившись, что лиловый автомобиль находится в прежней позиции. Вмятина на капоте была заботливо выправлена, а рядом с лимузином дежурили двое крепких парней, то ли охраняя машину, то ли встречая будущего ее владельца. Оглядев верзил, Саймон довольно кивнул, сбавил шаг и, ухватив Кобелино за локоть, поинтересовался:
— Приходилось ездить на такой?
— А как же, хозяин! С самим доном Антонио Монтальваном. Только подушки у него не кожаные, а плюшевые. На плюшевых, понимаешь, бабы скорее млеют, и потому дон Антонио…
Саймон, под одобрительным взглядом Пашки, пнул мулата в бок и приказал кончать с воспоминаниями. Его вполне устраивали кожаные подушки; главное, что были они просторны и широки, и вся их команда, включая оставшихся в придорожной венте, могла разместиться с удобством и без толкотни.
— Этот рычаг зачем? — Он показал на рукоятку справа от руля.
— Скорость менять, хозяин.
— А два других?
— Запуск мотора и тормоз. Ручной…
— Педали? Там, внизу?
— Газ и тормоз. Ножной. Да что ты, хозяин? Обычной тачки не видел?
— Такой рухляди — нет, — отозвался Саймон, поправил лямку мешка и потащил Кобелино к воротам. Рядом с ними появилась новая вывеска: двое бойцов, бровастый брюнет и звероподобный блондин, ломали друг другу кости, сцепившись в смертельной схватке. Брюнет, должно быть, одолевал, что подтверждала надпись: «Железный кулак», гроза Пустоши, против непобедимого чемпиона Эмилио Косого Мамонта. Ставки один к десяти".
— Глянь, брат Рикардо! — Пашка остановился, разинув рот. — Глянь, как тебя размалевали, гниды! Глазки тараканьи, лобешника вовсе нет, зато челюсть-то, челюсть! Кувалда, а не челюсть! Такой, вражье семя, только жеребцов ковать! Косых!
