Их нестерпимый блеск заставил Саймона прищуриться. Потом, оттолкнув шагавшего рядом вертухая, он наклонился над парапетом и заглянул в провал. Стены древнего кратера были выровнены, дно выложено серым камнем, и будто из самых каменных плит кверху вздымался десятиметровый язык пламени. Этот огненный факел слепил глаза сильнее, чем солнечный свет, гудел и обдавал жаром; над его рыжей раскаленной гривой крохотными саламандрами метались фиолетовые искры.
— Топай! — рявкнул Клык. — Или ямка понравилась? Погреться хочешь?
Саймон не ответил, чувствуя, как закипает гнев. Брови его сошлись в прямую линию, глаза опасно блеснули; с каждой минутой ягуар-полковник все больше раздражал его. Чем-то он был похож на капитана Мелу с Латмерики, а это являлось отнюдь не лучшей рекомендацией: года четыре назад Мела проделал дырку в плече Саймона. Остался шрам, а шрамы, по мнению тай, если и не считались позором, то уж, во всяком случае, не украшали воина. Они лишь свидетельствовали о его безрассудстве и неловкости.
В самом центре галереи, за двумя широкими арками, открылся зал. Стены с бойницами под потолком, сводчатые перекрытия, дубовые двери напротив арок и пол, выстланный серым гранитом. На большом овальном столе в западной части комнаты — бокалы, запечатанные кувшины с вином, графинчики с пулькой, вазы с фруктами. У стола, в просторных креслах, сидели пятеро мужчин. Взгляд Саймона скользнул по их напряженным физиономиям — цепкий, запоминающий, узнающий. Смуглый старик с ястребиным носом и черной перчаткой на правой руке — дон Хайме-Яков по прозвищу Ума Палата. Толстый громила, заросший дикой бородой, — дон Хорхе-Георгий Диас, Смотритель. У этого глаза навыкате, губы отвисли, сальные лохмы свисают из-под чудовищных размеров шляпы. Дон Эйсебио Пименталь — непроницаемое лицо, отлитое из темного чугуна, шапка курчавых волос, широкие негритянские ноздри, рот, будто прорубленный ударом топора… Холеный молодой мужчина с тяжеловатым подбородком и расплывчатыми чертами — дон Алекс-Александр, измельчавший потомок флотоводцев по кличке Анаконда. Этот растерян, но храбрится — хмурит брови, выпячивает челюсть. И, наконец, дон Грегорио-Григорий, пожилой, лысоватый, с сигарой в крепких зубах, с ледяными серыми глазами, такими же, как у дочери… «Весь крысятник в сборе, — подумал Саймон и тут же поправился: — Это не крысы, передо мной гиены».
Он направился к обтянутому крокодильей кожей креслу и сел, не дожидаясь приглашения. Кресло стояло особняком, в конце овального стола, что был поближе к аркам. В проеме левой вытянулся Клык, за ним построились в шеренгу вертухаи. В бойницах под потолком поблескивали стволы, за дубовой дверью раздавались гул, лязг металла и скрип кожаных сапог.
Сигара в губах дона Грегорио дрогнула.
— Останешься, Клык. Людей отпусти. И пусть скажут, чтобы качки не орали. — Он кивнул на дверь.
— Мои тихие, — проскрежетал старый Хайме.
— Зато кретины Хорхе рвут глотки за двоих. — Главарь смоленских отложил сигару и поднял холодные глаза на Саймона: — Ну, так кто же к нам пожаловал? Брат Рикардо-Поликарп Горшков?
— Не похож, судари мои, — тут же откликнулся Хайме. — Тот, как мне говорили, пощуплее. Потоньше, значит, в кости. И не такой нахальный.
— Тогда — Железный Кулак? Изверг с Пустоши?
— Чей изверг? — Хайме обвел взглядом сидящих за столом. — Не наш, чтоб мне единственной руки лишиться! Был бы наш, мы бы его узнали. У Монтальвана и Трясунчика таких тоже не водилось. Может, Федькин? Из отложившихся гаучо? Или срушник? От досточтимого пана Сапгия?
— На гаучо тоже не похож, слишком чистый и сытый, — возразил Грегорио. — А срушники, как всем известно, прибывают морем с севера, не с юга. Где это видано, чтоб срушник из Пустоши приехал? К тому же больно он для срушника шустрый. Те банков не грабят, да и в Озера не суются.
Саймон с интересом следил за этим спектаклем. Похоже, его собирались потоптать и унизить — либо выяснить, как он отреагирует на унижение.
Знакомый прием; схватки у воинов-тай всегда начинались с Ритуала Оскорблений и с Песен, восхваляющих доблесть бойцов. И Саймон, не разжимая губ, начал петь про себя Песню Вызова — а это значило, что дело без крови не обойдется.
Тем временем беседа продолжалась.
— Не изверг и не поп, — пробормотал дон Хайме, покосившись на вожака крокодильеров. Тот при упоминании об Озерах начал багроветь, нетерпеливо ерзать в кресле и стискивать кулаки. Анаконда грозно хмурился, а дон Эйсебио Пименталь был спокоен, как монумент из черного базальта, приклеенный к креслу.
— Не изверг и не поп, — повторил старик погромче, глядя на Саймона. — Такой молодой… юноша, можно сказать… а сколько загадок и неприятностей.
— Неприятных загадок, — уточнил главарь смоленских, в свой черед рассматривая Саймона.
— Есть предложения, дон Грегорио?
— Разумеется, есть. Крючья в ребра, и повесить над ямой. С муравьями или с термитами. А Карло послушает, кто он таков и зачем к нам явился. Послушает и доложит. Эй, Клык! Где тут у нас подходящая яма?
