Когда мы уже почти миновали их, я не удержался. Достал свою солонку, набрал горсточку соли, и метнул в самую крупную горгонию. Эх, что тут началось! Как она дергалась, шипела и скукоживалась, пуская громко лопающиеся пузыри. «Это тебе за Ковбоя!» — мысленно произнёс я, хоть и понимал, что к его смерти именно эта горгония никакого отношения не имеет. Она просто вызывала у меня жуткое отвращение. Спутники не стали меня порицать, но по их виду я понял, что мой поступок ими не одобряем. Нет, им не было жаль разъедаемую солью горгонию. Тут дело было в чём-то другом. Наверное, в том, что бешено агонизирующая тварь излучала некие импульсы, дестабилизирующие энтропийный ритм, и способные пробудить что-то более страшное, таящееся в глубинах подземного лабиринта. Я это понял не сразу. А когда понял, вновь начал ругать себя за необдуманное ребячество. Хотя, если честно, я готов признать, что тот нелепый акт мести принёс мне неописуемое удовольствие.
Пройдя отвратительных горгоний, мы свернули в длинную, узкую галерею внутриквартальной канализационной сети, с широкой сточной трубой и чередующимися лестницами смотровых колодцев. Все стены были покрыты шевелящейся «плесенью Роршаха» — аномальной жизненной формой, которая своим странным видом способна вызывать стойкую оторопь. Пятна плесени постоянно видоизменяются, преобразуясь в самые различные абстрактные фигуры, словно ты идёшь внутри чёрно-белого калейдоскопа. От этих трансформаций очень быстро начала болеть голова. Чтобы не усиливать этот неприятный эффект, я старался не смотреть на стены, и шёл, уставившись себе под ноги.
Постепенно меня обогнали все спутники, и я стал замыкающим. В области бокового зрения мелькнуло что-то нетипичное. Какой-то синенький огонёк. Это было одно из пятен плесени, и оно осталось видимым, даже когда луч фонаря перестал его освещать. Я присмотрелся — действительно. Единственное пятно подсвечивается синевой. В отличие от остальной плесени, оно не шевелилось, сохраняя форму статичной кляксы, будто кто-то мазнул по стене флюоресцентной краской.
Остановившись возле пятна, я присмотрелся к нему. Оно было шелковистым, со множеством мельчайших фибр, светящихся на манер оптоволокна. Поднёс указательный палец, и фибры потянулись к нему, обдавая лёгким теплом. Осознавая, что здесь ни к чему нельзя прикасаться, я всё-таки нарушил запрет, и дотронулся до этой метки. На секунду в голове сверкнуло, и раздался крик «Писатель!» Отдёрнув руку, я пощупал кожу на пальце — всё в порядке, с тревогой глянул вслед удалявшейся группе, и, быстро собравшись с духом, приложил к пятну ладонь. Яркая синева ворвалась в моё нутро бесконечным потоком. Она утопила всё вокруг, оставив лишь пустоту и голос.
— Писатель! Писатель, ты слышишь меня?!
Голос принадлежал тому, кто выдавал себя за Хо. Давненько он со мной не говорил.
— Да. Я слышу.
— Узнал?
— Узнал. Ты — тот, кто выдаёт себя за Хо.
— Оно тебе всё рассказало?
— Не всё. От него я узнал не больше, чем от тебя. Зачем ты выдавал себя за него?
— Я не выдавал. Ну, может быть, лишь отчасти. Это не играет серьёзной роли.
— Где ты находишься?
— Телом — в Москве. Сознанием — ноосфере.
— А слышно тебя так, будто стоишь у меня за спиной.
— Теперь я использую прямой канал связи, посредством одного из вспомогательных биополимерных нейротрансмиттеров. Если Хо открыло к нему доступ, значит ты не зря прошёл через туман. Нужно торопиться. Оно не позволит нам долго общаться. Я должен предупредить. Впереди тебя ждёт серьёзное испытание. У нас закончились резервные копии. Поэтому, теперь ты либо пан, либо пропал.
— Что я должен делать?
— Постарайся изменить своё самоопределение. Это будет непросто, но если постараешься, то всё получится.
— Изменить самоопределение? Как?
— Представь, что ты изгнанник. Что ты — больше не человек. Всё человеческое останется здесь, на этом самом месте, а дальше путь продолжит совершенно иное существо, с иными целями, задачами и мыслями.
— Но я не смогу.
— Ты должен!
Бесконечная синева со свистом втянулась в одну точку, словно в чёрную воронку, и мне в лицо брызнул яркий свет фонаря.
— Кажется, всё в порядке, — осматривала мою руку Райли, с силой оторвав её от погасшего пятна.
— Его парализовало? — спросил Гудвин, и тут же ущипнул меня за бок. — Да нет, вроде рефлексирует.
— Писатель, как ты себя чувствуешь?
— Хорошо… Только голова болит.
— Ну что ты за человек? Тут нельзя ни к чему прикасаться!
— Человек? — я посмотрел на Райли, и от моего взгляда она тут же умолкла. — Ты о чём?
— У вас там всё нормально? — окликнула нас Тина.
— Да, — ответил Гудвин. — Мы идём.
Обойдя Райли, озадаченную моим странным ответом, я пошёл за седым изгнанником, стараясь очистить голову от всей человеческой шелухи. Вот откуда головная боль. Она не от мельканий плесени Роршаха. Мы приближаемся к «Сепаратору».
— Гудвин, что с твоим фонарём? — спросил я.
— А что с ним? — обернулся тот.
— Моргает как-то странно. Батарейка дохнет?
— Ничего не моргает, — он, щурясь, посветил себе в лицо, словно хотел рассмотреть горящую лампочку. — С чего ты взял, что моргает?
