И вот наступил последний день моего пребывания в Апологетике. Прощаться с ребятами мне не хотелось. Было желание тихонько улизнуть с утра пораньше, чтобы не видеть никого из друзей. Долгие проводы — долгие слёзы. Но так, 'по-английски' уходить было бы очень неприлично и бессовестно с моей стороны, учитывая, сколько добра они для меня сделали. Следовало поблагодарить товарищей за то, что были со мной, учили, помогали и постоянно спасали. Как бы горько мне ни было с ними расставаться.
В моей комнате не было окна, и я не видел рассвета, но почувствовал его приближение каким-то сверхъестественным чутьём, и поднялся, аккуратно заправив кровать. Вещи уже были собраны. Я сидел и думал, как выйду к ним. Я знал точно, что они меня ждут, что хотят попрощаться со мной, но не решаются, понимая мои чувства.
Здесь мне опять помогла чуткая Райли. В дверь тихонько постучали. Я вздрогнул и повернул голову, полагая, что это Лигриль, или кто-то из верховных апологетов. Но в комнату неожиданно вошёл Флинт.
— Грустишь? — спросил он с улыбкой.
— Нет, всё нормально, — ответил я, и с трудом затолкал обратно в нутро подкатившие слёзы. — Да кому я вру? Я чувствую себя ужасно, дружище.
Не в силах больше сдерживать эмоции, я подошёл к Флинту и крепко, по-братски его обнял, хлопая по спине.
— Иди сюда, лысый чёрт! Идём, сядь. Посиди со мной.
— Писатель, так нельзя, — в голосе Флинта я впервые услышал сочувствие и грусть. — Твои чувства за двое суток затопили весь этаж. К двери невозможно подойти от тоски, которую ты источаешь. Райли сказала, что сумеречники обещали тебя выпустить. Это же отличная новость. Значит ты вернёшься домой. Надо радоваться, а не тосковать.
— Флинт, я не могу. Я слишком привык к вам. И к тебе в том числе. Хоть ты и козёл, но ты самый лучший козёл в мире!
— За козла ответишь, — погрозил он, и мы рассмеялись.
— Я буду скучать по тебе, Флинт.
— Я по тебе тоже, Писатель. Но слишком не обольщайся. Долго скучать не буду. Как только меня отправят в новый, чудесный мир, мне уже будет не до тебя, извини.
— Ты веришь в него? В этот новый мир? Только честно.
— На что ты намекаешь?
— Просто интересуюсь.
— Верю ли я? Хм. Да, верю. Потому что эта вера — всё, что у меня осталось. Я дошёл до Апологетики, значит меня ждёт награда за всё, что я пережил. Иначе и быть не может. Ничего другого я и слышать не хочу. Не пытайся меня переубедить, Писатель, иначе мы поссоримся.
— Да я и не пытаюсь. Прости, если задел. Просто я переживаю за будущее своего друга.
— Правда? — он взглянул на меня одним глазом. — Ну тогда прощаю. Всё у меня хорошо будет. Надеюсь, что и у тебя тоже, друг. Ты — хороший человек, и тоже заслуживаешь счастья в своём родном, привычном мире.
— Спасибо.
Послышался стук в дверь.
— Кто там? — спросил я.
— Это я, Гудвин.
— Входи.
Дверь открылась и Гудвин вошёл.
— Райли мне сказала, что ты сегодня… А, вы тут общаетесь. Простите, зайду попозже.
— Нет-нет, оставайся, — остановил его я.
— Я как раз собирался уходить, — поднялся Флинт.
— Ну вот. А ты куда собрался? Сиди!
— Не-е, я пойду.
Разойдясь с Гудвином, Флинт вышел из комнаты. Гудвин подошёл ко мне, пожал руку и сел рядом.
— Сегодня уходишь? — спросил он.
— Да. Если не уйду сегодня, то не уйду никогда, — я грустно усмехнулся.
— Правильно. Не теряй уверенности. Она обязательно приведёт тебя к цели.
— Гудвин. Не знаю, правильно ли я поступлю, если скажу это… Но я очень переживаю за вас. И за тебя в том числе.
— Переживаешь? Почему?
— Кто знает, что вас ждёт дальше. Эта неизвестность изводит меня. Мне очень хочется, чтобы у вас всё было хорошо. Чтобы вы на самом деле переселились в обещанный вам мир, и жили бы там счастливо. Но я опасаюсь, что всё это лишь обман. Там, под нами, на нижнем этаже, я видел апологетов, прикованных к специальным устройствам, выкачивающим из них энергию. И мне это зрелище очень не понравилось. Вашими знаниями насыщают некий поток, который нужен Сакрариуму. Не знаю, для чего это делается, но боюсь, что для вас ничем хорошим эта процедура не закончится. Хотелось бы ошибаться. Хотелось бы думать, что всё это мои пустые опасения. Но даже Нибилар не смог меня успокоить. Похоже, он сам ничего не знает, и плывёт по течению. Когда я об этом думаю, мне становится не по себе.
— А ты не думай, — ответил Гудвин. — Думай о себе. И будет проще жить.
— Я не эгоист.
— Иногда просто необходимо быть эгоистом. Что толку от твоих душевных метаний? Ими ты ничего не изменишь. И не поможешь ни нам, ни себе. Да и нужно ли нам в чём-то помогать?
— Гудвин, — оторопело посмотрел на него я. — Неужели ты… Так ты всё знал с самого начала? Даже тогда, когда говорил нам про уверенность, про нашу цель. Когда проверял, готовы ли мы идти в Апологетику. Ты уже тогда был в курсе?
Он кивнул.
— Но почему же тогда ты так воспевал эту цель? Почему говорил о ней, как о спасении?
— Потому что считал её нашим спасением. И сейчас считаю.
— Спасением от чего?! Не могу понять.
– 'Так жизнь скучна, когда боренья нет'.
— Лермонтов? — усмехнулся я, внезапно вспомнив своих попутчиков из поезда.
