Её вывели в зал под хор тихих шепотков, и она едва не сбилась с шага, когда поймала на себе взоры сотен эльфов. Их лица закружились у неё перед глазами, и она закусила губу, словно задерживая этим своё самообладание и унимая треск мигрени в мозгу. Она даже не пробовала найти среди толпы Иветту, Марка, Искрена и Родерика. Но она знала, что и они тоже смотрят на неё. Безучастная маска вот-вот норовила сползти с её лица. Когда Лета остановилась перед троном, пытаясь совладать с наплывом головной боли и пересчитывать своих судей, зал окутала тишина. Все ждали.
Юстициарий оказался эльфом средних лет, с убранными в хвост каштановыми волосами и пронзительным взглядом карих глаз. Он остался у подножья трона, по правую руку от короля, и изучающе смотрел на Лету. Пользуясь этой паузой, девушка перевела взгляд на коронера, сидевшего в углу на маленьком стуле, а затем на Гонтье, стоявшего по левую руку от короля. Тот наградил её издевательской полуулыбкой. Не задерживая на нём внимание в надежде, что это хоть немного позлит его, Лета подняла взгляд выше, на трон. Король будто спал, закутавшись в плащ с соболиным мехом. Все шесть советников были на месте и занимали по три стула по обе стороны короля. Лиам сидел далеко от короля, по левую сторону, как раз за спиной Гонтье. С той встречи, расставившей для Леты все точки, они так и не виделись больше. И его поза, недвижимая, с расслабленно лежащими на подлокотниках руками, и его одежда прохладных синих тонов, и его замершее в безразличии лицо, всё в нём выражало ледяной холод.
Лета была так зла на него, но всё равно отметила его безупречный внешний вид. Как и приняла настойку, которую он передал её стражникам сразу после их последнего разговора. То лекарство было не от мигрени. Лиам заботился о том, чтобы у них не появилось маленькое пищащее существо в пелёнках.
На Севере она об этом не думала. Да и с Конором не нужно было. «Вампиры не плодятся», — шутил он. Собственно, он не был вампиром. Но и человеком тоже.
Сквозь стену ненависти, которую она возвела вокруг него, Лета всё равно помнила ту ночь. У неё это было впервые, но она никак не ждала того, что испытала. Как будто ей отдали что-то, что она давно потеряла, как будто она вернулась… домой. Пока он всё не испортил. Пока не разбил всё, что подарил в ту ночь. Эти воспоминания приносили ей жгучий стыд и боль. А обрубок безымянного пальца каждый раз услужливо напоминал об этом, когда она смотрела на него.
С Лиамом всё было намного проще. Она гордилась тем, что не заполняла этими отношениями какую-то пустоту. Этого не было, ни разбитого сердца, ни дыры в груди, ничего из того, чем бредили отвергнутые влюблённые. Только ненавистные воспоминания, которые ей удавалось запереть глубоко внутри, и сны, в которых к ней иногда приходил его призрак, сотканный из кроваво-красного тумана. Это почти не мешало, а отказывать Лиаму в близости было бы сущей глупостью. Его невозможно было не хотеть, тут уж многие женщины с ней согласятся. И многие из них также подтвердят, насколько он ловок и хорош не только в шпионаже, как целитель зная все точки боли и удовольствия в теле девушки…
Но и он умудрился всё испортить. Родерик не удержался и пошутил о том, что Лете доставались одни подонки и эгоисты. Она не помнила уже, как звучала та шутка, бывшая слишком правдивой. В таких случаях совсем не до смеха.
«А то ты не знала, — проворчало где-то в мыслях. — Что ему нет дела ни до кого, кроме себя любимого».
Знала. Но до последнего надеялась на обратное.
Её вытащат отсюда раньше, чем вынесут смертный приговор, а Лиам даже не заметит, как она навсегда исчезнет из его жизни. В первую ночь она разнесла всю мебель в своей комнате. Тогда её перевели в душные тёмные казематы, где, как ни странно, к ней хорошо относились. Настолько, что когда Родерик и Искрен сообщили ей, что сюда едут Иветта и Марк и что они намерены освободить её, стражники даже вида не подали, что услышали, о чём вёлся разговор. Хвала Кернуну за такое отношение эльфов к ней, иначе бы от её относительного спокойствия сейчас и следа бы не осталось.
Злость из-за этих нелепых обвинений отполыхала внутри неё, прошла сама собой, и она даже поприветствовала Лиама улыбкой. Нехорошей, большей похожей на оскал. Он ей ответил взглядом из серии: «Остыла?».
Нет, это не была их обычная ссора, в чём он был почему-то уверен. Что-то в Лете треснуло, резко и почти без боли, а все чувства к Лиаму приобрели красноватые оттенки. Бешенство, возникшее после того разговора, утихло и перетекло в злость, спокойную и дремлющую, поселившуюся в ней на долгое время.
На этот ненавистный снисходительный взгляд Лета ответила несколько другой улыбкой, в которой, как она надеялась, он угадает её желание удавить его голыми руками.
Юстициарий откашлялся и вышел вперёд, привлекая на себя внимание и нарушая тишину зычным голосом:
— Айнелет Киргардис, вас обвиняют в убийстве Агона Келлена и Фисника Келлена, — проговорил он. — Вам понятно обвинение?
— Да, — отозвалась Лета, переводя взгляд на юстициария.
