– Как! – усмехнулся Анисим, но тут же стал серьезным. – Иной человек – как сосенка какая-нибудь на камнях… Подивишься порой – на чем дерево растет? То-то и оно, вроде бы не на чем. А оно растет себе. Значит, далеко его корешки тянутся, до самого того слоя, который питает. Вот докопайся до этих корешков – и все поймешь… Так ты пойдешь, что ли?
– Сейчас, – машинально ответил Смирнов, думая о словах старика. – Все равно с восьмичасовым поездом опоздал уже…
– Ну, дело твое. Будешь уходить – двери на щеколду закинь, а то ветер распахнет.
Анисим ушел, а Петр Иванович продолжал сидеть недвижимо. Даже когда вбежала с улицы пышущая морозом Ирина и стала разматывать платок, он не пошевелился, не повернул головы.
– Петр Иванович! – тревожно воскликнула девушка, готовая кинуться ему на помощь.
– Ничего, Ирочка. Со мной – ничего.
– Ой, – облегченно вздохнула девушка. Сбросила шаль, полушубок, валенки. Мокрые и промерзшие, они стукнули об пол, словно каменные. – А я уже прямо обмерла вся. И зачем вы ездите по колхозам? Вы и так сделали для людей очень много…
Ирина взяла с печки сухие шерстяные носки, быстро натянула их и, сидя на табуретке, заболтала ногами, наслаждаясь теплом.
– Иди сюда, девочка, – сказал вдруг Петр Иванович. – Сядь вот здесь, напротив меня. Вот так… Зачем, говоришь, езжу? – Он помолчал. – Когда-то я знал одну девушку. Чем-то она походила на тебя. И она сказала мне однажды, что на земле очень много обыкновенных хороших людей и очень мало любопытных.
– Любопытных? – переспросила Ирина.
– Любопытных, – подтвердил Петр Иванович. – Я тоже долго не мог понять, что она хотела сказать. А потом понял… вот что понял. Видишь, вот горит над нами электрическая лампочка. Каждое лето колосья за Светлихой шумят, волнуются. А скоро полетит к далекой мерцающей звездочке могучий космический корабль. Но… как тебе сказать? Не горела бы лампочка, не шумели бы колосья и никогда не помчался бы в глубины мироздания звездолет, если бы некоторые люди не обладали простейшей человеческой особенностью – любопытством. Один человек, например, полюбопытствовал, отчего обыкновенно стекло, отшлифованное особым образом, увеличивает предметы, – и создал микроскоп. Другой задумался, почему птицы летают по воздуху, – и изобрел самолет. Третий попытался представить, что происходит в душе порядочной женщины, живущей во враждебном ей обществе, во все уголки ее души заглянул – и рассказал обо всем увиденном в книге. И книга эта принесла людям столько же пользы, сколько микроскоп и самолет, а может быть, намного больше… Пока еще на земле слишком много обыкновенных людей и слишком мало любопытных, таких, как эти трое, создавшие микроскоп, самолет и книгу. Но таких людей становится все больше. Скоро их будет очень много. Придет время – все будут такими. А чтобы оно пришло скорее, надо каждому стараться быть любопытным. Вот и я стараюсь. Вот и езжу, слушаю, смотрю, что делается на земле. И не беда, что я ничего не изобрету, не напишу, скажем, книгу. Для того и другого нужен большой талант. Таланта у меня нет, но мне все равно интересно жить, интересно ездить и смотреть…
Ирина, подперев кулачками подбородок, смотрела на Петра Ивановича широко открытыми глазами, в которых было и удивление, и задумчивость, и еще что-то такое, что делало ее намного взрослее…
На конном дворе никого не было. Возле конюшни стояли сани, разбросав в стороны усы-оглобли. Смирнов потоптался возле них и вошел в пахнущую теплом полутемную конюшню. Лошади, каждая в своей стайке, громко хрустели сеном, всхрапывали. Иные били копытами по деревянному настилу, и тогда хлопьями сыпался сверху, с потолка, легкий, как вата, куржак.
– Есть кто-нибудь тут? – громко спросил Петр Иванович.
Никто не отозвался, только жеребец в ближней стайке изогнул шею и глянул на Смирнова радужно-стеклянным глазом.
«Опоздал. Фрол задал корму лошадям и отправился домой позавтракать», – подумал Петр Иванович.
Решив подождать Курганова, он прошел в угол конюшни, заваленный прелым сеном, и лег на него.
Здесь, в углу, более темно и душно. Смирнов хотел уже встать, тем более что возле конюшни раздались чьи-то шаги, но в это время услышал:
– Ну где же он? Жди, понимаешь, как барина…
И, помолчав, тот же голос (Петр Иванович узнал Устина Морозова) добавил:
– Нынче кинь в собаку палкой – попадешь в начальника. Дошел пешком бы до станции, не подох. А и окочурился бы на полдороге, невелика беда.
Устину ответил Фрол Курганов:
– Тебе что за печаль ехать? Вон Андрона пошли или кого из ребятишек – отвезут.
Петр Иванович, ошарашенный, теперь не знал, что ему делать – подняться и поздороваться, будто ничего не слышал, или подождать – может, Устин с Кургановым уйдут от конюшни. И тогда идти на станцию пешком…
Пока раздумывал, Фрол и Устин зашли в конюшню. Брякнули удила – видимо, кто-то из них снял со стены уздечку. Потом голос Фрола:
– Стой, дьявол… Ну, хватит, одни дудки остались, да и те гнилые. – И слышно было, как он похлопал ладонью по крупу лошади.
– Ты вчера зато доброго сена привез, – сказал Устин.
Фрол ничего не ответил.
