– Не откажусь, – улыбнулась Таис, – и, может быть, там мы вернемся к упомянутой тобой теме.
– Отлично, пойду, распоряжусь насчет приготовлений, а вас прошу осмотреть мою мастерскую.
– Ты что, Лисипп, покажешь незаконченную работу? – удивленно спросил Апеллес.
– Ты, дорогой друг, мне не конкурент, так почему нет?
Апеллес покачал головой. Таис понимала причину его удивления: художники – суеверный народ. Хотя, судя по всему, бывают исключения.
Лисипп удалился, а раб-домоправитель провел Апеллеса и его спутницу во внутренний дворик, превращенный прежним хозяином в мастерскую. Афинянка, не смотря на свою известность, прежде не удостаивалась чести служить моделью для скульптора и с интересом рассматривала глиняные и восковые наброски, в основном головы и погрудные портреты мужей. На большом деревянном столе под навесом разместились двенадцати восковых фигур. Каждая в высоту чуть больше ладони. Воины в одинаковых льняных панцирях, но разнообразных шлемах, высоких фригийских и широкополых беотийских, вооруженные и безоружные, застыли в различных позах. Один из них лежал на земле, без шлема, его голову придерживал в руках, словно баюкая, высокий, но сутулящийся, коленопреклоненный человек. Рядом еще двое. Один, присев на колено, прикрывал лежащего щитом. Рука, сжимающая меч, отведена для удара. Другой, чуть в стороне, одевал шлем, украшенный длинными широкими перьями, прикрепленными по обе стороны гребня. Позади восемь конных фигур, летящих в атаку гетайров.
– Александр... – прошептала Таис.
Апеллес кивнул.
– Вот, на коленях, Гефестион. Щитом их прикрывает, судя по всему, Клит. А шлем царя одевает...
– Птолемей.
Так странно было видеть его здесь. Набросок будущей работы, восковая фигурка не отличалась многочисленностью деталей. Лицо обозначено условно, неузнаваемо, но это именно он, Птолемей Сотер, спаситель войска. Миг его торжества. Людская молва выплеснула славу за пределы Азии. Здесь он – воин в сердце битвы, решительный и отважный. Миг – и он, взлетев на коня, поведет за собой "друзей", а споткнувшаяся было Ника, обопрется о его надежное мощное плечо. Таис никогда еще не видела его таким, помнила другим и это воспоминание о горячем, вызывающем трепет прикосновении, огоньком пробежало по ее телу, опалив каждую мельчайшую его частичку.
– Тот лучше, – где-то далеко-далеко за пределами Ойкумены прозвучал голос Апеллеса.
Таис повернулась: художник стоял у другого стола, где разместился еще один макет, гораздо менее проработанный, изображавший Александра верхом на Букефале в окружении конных "друзей". Апеллес подошел к гетере.
– Лисипп прав, что забросил ту работу, она получилась бы мертворожденной, а эта заставляет сердце сжиматься, она полна движения, жизни. Воображение само дорисовывает битву, ревущую вокруг.
– В глаза бросается, – сказала афинянка, – эти три фигуры заметно отстоят от остальных.
– Лисипп отделил мертвых от живых.
– Они будут стоять на постаменте, словно разрубленном мечом, – прозвучал голос скульптора из дверей.
Таис повернулась к нему.
– Спасибо тебе, Лисипп. Я никогда прежде не видела как скульптор творит то, от чего мы потом не можем глаз оторвать.
– Ты говоришь, поистине страшные вещи, Таис. Никто не предлагал тебе послужить моделью? Неужели Афины настолько оскудели мастерами или те разучились видеть женщин?
– Не знаю, – улыбнулась афинянка, – может быть, их так напугало судилище Мнесарет? Но ведь все разрешилось благополучно. Пракситель заслужил венок первенства за то, что изобразил Афродиту обнаженной, однако, немало моих сестер по ремеслу представали прежде в образах богинь и они во всех смыслах были достойнее меня.
Лисипп прищурился.
– Не лукавь, афинянка. Боги щедро одарили тебя, но и плата за это должна соответствовать. Ты способна затмить Фрину, так не отказывайся прославлять Афродиту своей красотой, увековеченной в бронзе или мраморе. Помни – в том твое предназначение, коли уж судьбе было угодно избавить тебя от участи быков приносящей невесты!
– Я думаю, недолго ждать того, кто вызовется повторить подвиг Праксителя, – сказал Апеллес, – а я считаю создание Афродиты Книдской не иначе, как подвигом.
– Может им станет наш гостеприимец? – предположила Таис.
– Уволь, – сделал отстраняющий жест Лисипп, – мое призвание в служении Аресу, а не Урании.
Афинянка улыбнулась.
– Ты служишь одному из супругов, а Апелеес никак не может разорваться меж ними. Моей матери он все уши прожужжал о своем желании изобразить Афродиту Анадиомену, Пенорожденную, но стоило на востоке забряцать оружию, как он, бросив все дела, сорвался на войну, как в море со скалы прыгнул.
– Увы, это так, – развел руками художник, – увлекающийся я человек. Не могу сидеть на месте. Может потому мой удел – холст, что он не приковывает меня к одному городу, подобно мастерской скульптора. К тому же, я вечно стеснен в средствах, отливка статуи в человеческий рост – мне была бы не по карману. Кстати, Лисипп, а какой величины ты замыслил памятник Александру?
