Тени незабытых предков полностью

– Давайте по порядку. Впервые образ Мурьеты появился у Неруды в длинном стихотворении-балладе Fulgor y muerte de Joaquín Murieta («Сияние и смерть Хоакина Мурьеты»), включенном в числе дюжины других эпизодов в книгу «Баркарола». Еще до выхода книги на испанском языке Неруда передал мне полный машинописный текст книги с правкой пресловутыми зелеными чернилами, которые использовал поэт. Этот бесценный документ находится в моем архиве.

Книга на испанском языке вышла в 1967 году. Длинное в 327 строк стихотворение «Сияние и смерть Хоакина Мурьеты» было написано редким для испанской поэзии и неожиданным для Неруды размером – пятистопным амфибрахием с внутренними рифмами и ассонансами. Я это услышал и передал в переводе средствами русского языка:

В поэму были встроены написанные ямбом «Любовный диалог» (с Голосом Хоакина и с Голосом Тересы), «Почти сонет» и текст «Говорит голова Мурьеты»:

То есть уже в стартовом тексте были заложены элементы драматургии и диалог. Это побудило Неруду, по подсказке его жены Матильды Уррутия, перенести сюжет в драматическую кантату «Сияние и смерть Хоакина Мурьеты, чилийского разбойника, подло убитого в Калифорнии 23 июля 1853 года». Разрезав поэму на части, он вложил их в уста Мужского и Женского хоров, вставил ряд эксцентрических мизансцен и куплетов. Так появилось коллажное, единственное у Неруды драматическое произведение, исполняемое упомянутыми хорами. Ни Мурьета, ни его возлюбленная Тереса вживе не появляются, о них только рассказывается, как в стихотворении, из которого они перешли в кантату. Как мы видим, Неруда не скрыл, что Мурьета – разбойник. Сегодня, для переиздания, я заменил слова «подло убитого» на более соответствующие – «скверно казненного», учитывая, что тому отрубили голову и выставляли ее на обозрение в ярмарочных балаганах.

Своим переводом и публикацией кантаты в журнале «Иностранная литература» в 1968 году и в издательстве «Искусство» в 1971 году я и открыл Мурьете дорогу на наши бескрайние сценические просторы, на подмостки драматических и кукольных театров. Также кантата была разыграна в бесподобной пантомиме Театра Пластической драмы Гедрюса Мацкявичюса. Помню, я был указан в программке как переводчик, на шутливое мое замечание, что в пантомиме не произносится ни одного слова, Гедрюс, помедлив, ответил с улыбкой, что всю эту историю театр ведь извлек из моего перевода.

Наиболее запомнившимися были спектакли Ставропольского театра имени Лермонтова (1974), с великолепной музыкой Бориса Рычкова, Ташкентского (1982) и Томского (1991) кукольных театров.

– Вы независимо от Захарова выбрали и предложили эту кантату Марку Анатольевичу для постановки или главреж «Ленкома» сам был инициатором?

– Я не был с ним знаком. Этот мой перевод, опубликованный в журнале «Иностранная литература», показал Марку Захарову искусствовед Борис Бродский, и Марк Анатольевич обратился ко мне с просьбой написать по мотивам кантаты собственную пьесу. Театр располагал обожаемым молодежью рок-ансамблем «Аракс» Юрия Шахназарова, так что речь шла о возможном создании музыкального представления, которое ознаменует рождение нового направления в театре. Был еще один мотив у режиссера: укрыться за именем знаменитого Неруды от нападок на театр после «нехороших» спектаклей «Братья Лаутензак» и «Тиль». Это, кстати, привело к тому, что на первой премьерной афише я был указан лишь как автор некой «сценической редакции», но после моего решительного несогласия на всех последующих афишах неизменно значилось «П. Грушко по мотивам Пабло Неруды». Конфликта не произошло. Впредь я показывал Марку все свои новые пьесы, а он более чем уважительно отзывался обо мне в интервью.