– Дело в том, что спектакль заворачивали одиннадцать раз. В пустом зале появлялись инквизиторы из Управления по делам театров. Смотрят. Уходят. Вызывают в Управление. «В гробу» видела эта многоглавая гидра поэзию и метафоры. Тему родины велели усилить! Расовую дискриминацию – тоже! Патологизмы Смерти – Караченцова убрать! Мурьета – Абдулов пусть будет не одиноким мстителем, а чтоб спящих борцов пробуждал! Проституток из таверны «Заваруха» сократить! Почему рок-музыка? Усилить призыв к борьбе чилийского народа! И потом, что за намеки: «
– Ну, после такого пассажа, написанного «в кайф», согласитесь, просто-таки напрашивается вопрос: а Бостон, куда Вы переехали из Москвы с женой Марией, Машей Кореневой и сыном, и где живете уже много лет?..
– Это ведь было написано для персонажа пьесы, за четверть века до нашего решения полететь в Америку, куда мы переместились в трудные перестроечные времена по приглашению моей сестры, по программе воссоединения близких родственников. Я благодарен Маше за то, что она с пониманием отнеслась к моему решению, притом что я-то воссоединился с моей сестрой Агнессой Грушко, а Маша «рассоединилась» со своей сестрой Еленой Кореневой, моей прелестной свояченицей, «своящеркой», как я ее называю.
– Значит, Вы ее «своящер»?
– Ну, да. Хотя мы часто бываем в Москве, и Лена нас навещает. Я не осмелюсь сказать, что «на чужбине я ничей». За эти двадцать лет мир изменился, как и понятие чужбина. Один клик на компьютере, и ты беседуешь «лицо в лицо» с кем хочешь. То, что называется ностальгией, я испытал как болезнь лишь однажды. Это было в 1963 году на Кубе, где я три безвылетных года был старшим переводчиком в составе киногруппы «Мосфильма», снимавшей легендарную картину «Я – Куба». Хотелось зажмуриться и силой воли переместиться в родные места. Я тогда написал:
За двадцать лет пребывания в Бостоне, где, к слову сказать, лопухи, подорожники и одуванчики такие же, как в Подмосковье, я написал три новые книги стихов, опубликовал книгу пьес «Театр в стихах», множество переводов, в том числе книгу Неруды «Сумасбродяжие», мою авторскую антологию испанских поэтов «Облачение теней». И «Поэму Уединений» великого Гонгоры, великолепно изданную питерским издательством Ивана Лимбаха. Я участвовал в трех Московских международных конгрессах переводчиков, два раза как испанист был международным членом жюри поэтического конкурса в Панаме, где опубликовали мою двуязычную «Антологию Панамской поэзии». Я признателен Америке за то, что она, в принципе не зная, кто я, косвенно содействует моему российскому литературному делу и следит за моим здоровьем. К тому же, язык ведь не собачонок на привязи у одной местности.
– Я где-то когда-то читала, что ваша с Марией романтическая история началась на ленкомовском спектакле.
– Марк Захаров пригласил Машу на постановку в качестве художника, и она пришла ко мне побеседовать о Латинской Америке. Я до сих пор помню свист стрелы, пущенной Купидоном в тот момент, как я ее увидел. Я был женат на Инне Романюк, которая была, как и я, инязовкой, и на протяжении 22 лет трогательно опекала меня и нашего сына Дмитрия, всячески поддерживала меня в моих литературных замыслах. Я трудно переживал уход из семьи. У Маши это нашло уважительное понимание, за что я ей глубоко признателен.
