— Никогда не предполагал, что аэропорт Цинциннати находится в Кентукки, — нахмурился Берч, глядя вниз на серые остроконечные крыши, так не похожие на светлую пастель Майами. Вверх по реке тянулась за буксиром огромная баржа.
— Ты только посмотри, какое здесь движение! — толкнул его Назарио.
— Какое?
— Да вообще никакого!
Ничего похожего на забитые машинами шоссе, к которым они привыкли в Майами.
Чтобы доехать до Оксфорда, штат Огайо, им пришлось частично пересечь Индиану и Кентукки с их покатыми холмами, изумрудной травой и маленькими кирпичными домиками с большими ухоженными газонами.
Скай Нолан распрощался с прошлым, найдя убежище в краю фермерских хозяйств с кленами, овцами, коровами, силосными ямами и засеянными кукурузой и соевыми бобами полями.
Взятая напрокат машина взбиралась на крутые холмы и петляла по извилистым дорогам, приводя в изнеможение пассажиров, привыкших к равнинному ландшафту южной Флориды. Временами автомобиль буквально парил в воздухе, пока Берч, потеряв терпение, не приказал Назарио остановиться и отдать ему руль.
Скай Нолан, которому уже перевалило за пятьдесят, встретил их в тесной кофейне, где было полно студентов. Парень за стойкой щеголял майкой с надписью «Когда Флорида была испанской колонией, Майами уже был университетом». Внизу мелкими буквами было добавлено: «Университет Майами. Оксфорд, штат Огайо. Основан в 1809 году».
Красивый и вальяжный Скай улыбкой напоминал отца.
— Вот уж ирония судьбы, — сказал он, пожав руки детективам. — Это студенческий городок. Университет Майами — все, что связывает меня с Флоридой последние сорок лет. — Он извинился, что не пригласил их в дом. — У меня железное правило — никогда не говорить о своей семье и никого не пускать домой. Своего рода оборона.
Скай преподавал в университете и тренировал студенческую футбольную команду. Женился он довольно поздно, и сейчас у него было трое маленьких детей.
— Старшему, Люку, исполнилось девять. Столько же было мне, когда я потерял отца.
— Нужно большое мужество, чтобы отказаться от семейного капитала, — заметил Назарио.
— Это был вопрос жизни и смерти. К тридцати я понял, что смогу выжить, только унеся ноги. И надо было не просто уходить, а бежать сломя голову. Еще десять лет ушло на то, чтобы прийти в себя и начать строить нормальную жизнь.
— Вы что-нибудь помните из детства?
— Моя мать обожала отца, пока он был жив. А потом возненавидела лютой ненавистью. Возможно, потому что осталась одна с детьми, а может, на то были более веские причины. К несчастью, я был на него очень похож. Те же глаза, та же улыбка. Это не сулило мне ничего хорошего.
Тот вечер я помню, словно это было вчера. Я взял фонарь и спустился в подвал, чтобы поиграть в пиратов в тоннеле. Не хотел делать уроки. Мать в очередной раз позвала меня наверх. Я решил, что приехал отец и пора идти сдаваться. Когда я выглянул из люка, в саду что-то грохнуло. «Что это?» — спросила мать, выключая проигрыватель. По-моему, она слушала Вивальди. С тех пор я не выношу его музыку.
Когда мать пошла к двери, мне показалось, что я слышу, как отец зовет ее. А потом раздался второй выстрел. «Боже мой, это ваш отец!» — вскрикнула она.
Из своей комнаты выглянула Саммер и спросила, что случилось. Мать с криком выбежала в сад. Я кинулся за ней, еще не осознавая, что жизнь наша уже никогда не будет прежней. Когда я подбежал к родителям, все платье у матери было в крови. Она кричала: «Его убили! О Господи! Убили!»
Все рухнуло в один момент. Мать впала в истерику. Всю ночь она рыдала, кричала и выла, как волчица.
— А где были две другие девочки, когда раздались выстрелы?
— Когда я пошел играть, они сидели в гостиной и смотрели телевизор. Но потом, вероятно, пошли в свою комнату и слушали там музыку или еще чем-то занимались. Они никогда не пускали меня к себе.
Спустя несколько дней мать что-то нашла в отцовских вещах и заставила нас ехать с ней в хранилище.
Я играл на улице, когда мать и сестры вышли из бокса — трясущиеся и заплаканные. Мать сказала, что отец оставил там нечто такое, что погубит нас всех. Мы будем навеки опозорены. Ее очень заботила репутация семьи, — рассмеялся Скай. — Не знаю, почему она об этом так пеклась. Какая уж там репутация, если мой чертов дед был контрабандистом и нелегально ввозил спиртное. Отец рассказывал мне о нем, когда матери не было поблизости. Мы с ним часто болтали. Я был его любимцем.
Они вынесли из бокса сундук и спрятали его в подвале. Я, конечно, сгорал от любопытства, что же там внутри, но мне так и не сказали. Подвал вдруг стал для нас запретным местом. Я с самых ранних лет привык в нем играть, да и сестры тоже. Мы любили там прятаться.
— От кого? — заинтересовался Берч.
Скай наставил на него кофейную ложечку, словно это был пистолет.
— Не придирайтесь к словам. Вы прямо как моя мать. Мы всегда там прятались. Друг от друга, от родителей, когда они заставляли нас делать уроки. Играли там в прятки, как это делают все дети.
