— Так, я, пожалуй, прогуляюсь до пациента, — сказала Тина, доставая из одного из ящиков стола странный предмет, похожий на длинную трубку с наушниками и небольшой округлостью на конце[1]. — Ты можешь наколдовать себе такой же костюм? Здесь принято ходить именно так.
— Можно чёрный? — со смехом переспросил я, доставая волшебную палочку из кармана пиджака.
— Нет, ты так всех больных распугаешь, — рассмеялась в ответ Тина, повесив странный предмет себе на шею. — Что-нибудь более нейтральное.
Я взмахнул палочкой, и моя одежда в это же мгновение превратилась в похожую пижаму, только пурпурно-фиолетового цвета, цвета моего любимого вина. Тина критически осмотрела меня, закатила глаза и, направившись к выходу, мягко попросила:
— Подождёшь меня здесь, ладно? Я не думаю, что ты готов к обходу, там будут не только готовящиеся на операцию, но и после неё. Не надо тебе на это смотреть, хватит и операционной.
— Хорошо, — улыбнулся я, искренне обрадованный такому предложению, ведь меня и самого пугала перспектива увидеть… прооперированных, как выразилась Тина.
В итоге когда доктор Велль вышла в коридор и прикрыла за собой дверь, я решил пройтись по кабинету, чтобы получше изучить обстановку. Мне сразу же бросился в глаза портрет, висевший над рабочим столом Тины и заключённый в красивую рамку из тёмного дерева. Я подошёл к столу поближе и присмотрелся. В ответ на меня смотрела Тина, моя Тина. Только она совсем была непохожа на себя. Черты лица были те же, цвет волос, глаз. Но вот сам взгляд. Он был таким ледяным, отчуждённым, суровым. Жёстким. В нём была какая-то скрытая угроза. На левой щеке хирурга с портрета красовался грубый шрам длиной сантиметра четыре, почти от самого угла рта и до уха. И ещё несколько я заметил на шее и виске. Я тогда очень удивился, как же Том мог выдерживать такой взгляд, если они так долго враждовали. Даже я не мог сказать наверняка, выдержал бы его или нет.
В правом нижнем углу была чёрная лента, шедшая наискось поверх рамки. И подпись ниже портрета:
Закончив рассматривать портрет, я прошёлся ещё немного по кабинету, а затем присел в кресло за столом. Внимательно оглядев его, я не нашёл ничего интересного, это был обычный рабочий стол занятого человека: невероятно толстый справочник, несколько папок с документами, несколько папок, на которых было написано: «История болезни» и имена и фамилии людей, судя по датам, уже давно умерших, подставка под пишущие принадлежности и три модели головы человека в разрезе. Единственное, за что зацепился мой взгляд, — это маленькая фигурка котёнка, сделанная из фарфора и невероятно искусно раскрашенная, настолько, что мне показалось, что котёнок сейчас вскочит и побежит прочь со стола. Совсем не ожидая увидеть настолько милую вещь на столе человека с таким жёстким взглядом, какой был у профессора Реддл, я взял фигурку с руки и повертел немного, чтобы осмотреть со всех сторон.
«Интересно, как она попала к Тине? — промелькнуло в голове, когда я вернул котёнка на прежнее место, а именно в угол стола рядом со справочником. — Это, наверное, целая история…»
За то время, что я сидел за рабочим столом своей «ученицы», в голову лезли абсолютно противоречивые мысли, но они все разлетелись, когда спустя час дверь открылась и Тина, быстро влетев в кабинет, упала на обитый тёмной кожей диван, расположенный вдоль противоположной стены.
— Женщина, двадцать один год. Она такая молодая… — сокрушённо пояснила она, закрыв лицо руками. — Я не переживу её смерть… Боже, дай мне сил…
— Тина… — я уже хотел встать и подойти к ней, но Тина взяла себя в руки и, выпрямив спину, продолжила говорить более уверенным тоном:
— Ладно, всё, я в порядке. Операция начнётся через час, её пока готовят, да и к тому же ещё нужно произвести доступ. Так что у меня есть немного времени, чтобы настроиться. Ты уже оценил, какая я была раньше красавица?
Произнеся последнюю фразу, Тина кивнула на свой портрет, который я так долго рассматривал.
— Почему у тебя сохранились эти шрамы на спине? — задумчиво спросил я, тоже мельком посмотрев на портрет профессора Реддл. — Больше же нет ни одного…
— Наверное, потому, что эти шрамы на лице и руках ничего для меня не значат. Мне всегда было всё равно, как я выгляжу, Северус. Я же не настолько влюблена в себя, как Лестат, — на последнем слове она широко улыбнулась и продолжила свои рассуждения: — А вот те, что на спине… Они настолько въелись в меня, в мою душу… Без них это просто не я. Вот и всё.
Мы посидели ещё немного в тишине, нарушаемой только шагами людей и звуками проезжавших мимо кабинета каталок, доносившихся из коридора. Я не хотел мешать Тине сосредотачиваться на предстоявшей операции, но всё же спустя какое-то время она поднялась на ноги и произнесла, глядя на меня:
— Пойдём, нам пора.
