— «Стрелы твоих глаз делают лес тесным для барса, а реку для крокодила…»
Джаббар ибн — Салман считал себя полностью защищенным от женских чар. Женщин он презирал, стоя на точке зрения мусульманина. Дурной характер, вкоренившийся в природу женщины, исправляет только могила. Никаких рыцарских чувств он никогда не испытывал. Но сейчас… Разве можно презирать такое совершенное создание, очарование и нежность которого вызывают преклонение и восторг? Или, возможно, бархат неба, аромат цветущей сирени, сияние чудесных глаз упали росой на иссохшее в пустыне сердце Ибн — Салмана, или столь необычное мерцание глаз и золото волос, или обаяние, исходившее от нее, разбудили в нем давно похороненное… Вспыхнувшие внезапно воспоминания затуманили его мозг. И только голос Насти — ханум привел его в себя.
— Стрелы? Барсы? Крокодилы? Да вы совсем поэт, господин Джаббар! Она мило улыбнулась. И по этой милой беспомощной улыбке Ибн — Салман понял, что женщина взволнована и даже напугана. Губы у нее дрожали от страха. И на это Ибн — Салману очень не мешало обратить серьезное внимание. Но он взглянул снова на ее лицо сказочной куклы и забыл обо всем. Возможно, днем, при ярком свете, она не показалась бы ему полной такого очарования. Он разглядел бы и темные пятна на висках и лбу от неистового солнца, и потрескавшиеся губы, и воспаленные от песка и соли пустыни веки, и чуть выцветшие брови. Но чудесница хорасанская ночь набросила на все романтическую дымку, и красавица казалась еще красивее, и нежность движений тела еще нежнее, и сияние глаз еще ярче. От Насти — ханум, от мягких, вкрадчивых движений ее обнаженных рук, державших под уздцы тревожно всхрапывающего коня, веяло чарами ночи… И вместо того чтобы потребовать объяснений, этот черствый, расчетливый человек ответил улыбкой на улыбку, галантно прижал по — восточному руку к сердцу и сказал:
— В вашем присутствии вспоминаешь сказочных пери. Вместе с поэтом Джалаледдином Руми хочется воскликнуть: «Да будет голова зеленой, а уста смеющимися!»
— О, комплимент!
Она уже смеялась, оправившись от испуга.
— Первый в моей жизни, проведенной среди песков и скал.
— Арабы любят поэзию.
— О да! Мне как — то не приходило это в голову.
— Хоть вы и араб! Не правда ли?
Надо сказать, что интонации в голосе, каким Настя — ханум задала вопрос, не понравились Джаббару ибн — Салману. Но он ослеп и оглох. Против воли он все пропускал мимо ушей. Он смотрел и смотрел на лицо Насти — ханум. Ему казалось, что оно светится. И давно забытые образы поднимались из пропасти его памяти.
Что с ним творится?
Но откуда он мог знать то, что знала Настя — ханум. Вообще она презирала кокетство. Правдивая, открыто и безбоязненно глядевшая на жизнь, она уже давно заметила, что стоило ей немного задержать взгляд на собеседнике, и тот, какой бы он ни был суровый, мрачный человек, безнадежно терялся. Говорят, есть чары женских глаз. Настя — ханум смеялась над этим, но…
Джаббар ибн — Салман пытался отогнать от себя видение… Разве свойственно ему, мужчине, так вести себя с женщиной, да еще с такой утонченной особой, умной, хитрой… А что она умна и тонка, Ибн — Салман убедился сегодня во время разговора с Гулямом. Она не просто жена ему. Она его советница, его воля, его разум. Он в ее нежных руках — податливая глина. Одно следовало установить, кто направляет эти нежные руки. И вот, вместо того чтобы докопаться, выяснить, он, Ибн — Салман, старый лев пустыни, стоит перед молодой женщиной разнеженный, размякший и лепечет, словно юнец, пошлые комплименты…
Он заговорил, но язык плохо его слушался. И говорил он совсем не то, что следовало:
— Я помню одну газель из дивана Руми.
— О, еще одну! Вы знаток поэзии Востока.
«Нет, положительно девчонка смеется надо мной…»
Он понял, что она успела взять себя в руки и легко вошла в роль. Роль кокетки.
— А вы… вы не обидитесь?
— Кто же обижается на поэзию! И к тому же вы араб. Арабы так рыцарственны.
— Не сказал бы… Но вот вам Джалаледдин Руми: «Меня спросила любовь: «Что ты хочешь, мудрец?» Чего же может желать хмельная голова, кроме лавки виноторговца».
— Лавка? Виноторговец? Фи!.. От Джалаледдина Руми можно было ждать чего — либо поэтичнее.
Она сказала это «фи» совсем как избалованная капризная девочка и засмеялась.
Серебряные колокольчики в ее смехе звучали фальшиво. Она думала о другом.
Джаббар ибн — Салман проговорил:
— Поэт пишет иносказательно. Ведь называл же другой поэт, Хафиз, вино «вдохновителем нежной страсти». Низкий поклон поэту, который пылкие строфы черпает в вине, вдохновляющем любовь.
— А — а… чудесно…
Но стало вдруг ясно, что она не слушает. Джаббар ибн — Салман мог голову прозакладывать, что мысли красавицы далеки от поэтических строф… В случайно пойманном взгляде Насти — ханум он прочитал холодную ярость. Ясно, он мешал. Мысль его усиленно заработала. Но когда он заговорил, это был язык влюбленного:
— Поэт Омар Хайям…
Молодая женщина перебила его:
— У меня прозаическая мигрень… Поэзия хорасанской ночи прогонит ее.
