И она снова закатилась в приступе смеха.
Но вдруг, перепрыгнув канаву с черной зловонной жижей на дне, она схватила Настю — ханум за руку и пробормотала:
— Ай, дочка… его дочка.
Она уже не смеялась.
— Что ты хочешь сказать?
— Дочка — то его в караван — сарае… Он мне голову оторвет за дочку. А мне теперь в караван — сарай не пройти. Ай — ай! И мой сундук там… и туфли там, и платья там, которые муж подарил… ай!
— Какие платья?
— Да сеид, мой дьявол, очень любит меня… Купил мне двадцать платьев… И сказал: «Твое тело очень красиво… Твое тело должен обнимать шелк».
В словах Гульсун звучали нотки наивной гордости. Только теперь Настя — ханум заметила, что молодая женщина одета очень богато.
— Ты не думай, что он, дьявол, хитрый и глупый, — сказала гордо Гульсун. — Он очень умен. Он великий вождь… И он предпочел меня всем там дочерям вождей. Они черные и тощие, а я — смотри, у меня белое тело. Он приходит ко мне в караван — сарай каждую ночь. Когда рука его оказывается на моем лоне, он делается неистовым. Он меня очень любит…
Но Настя — ханум меньше всего хотела слушать, как сеид Музаффар любит свою сигэ. Настя — ханум переполошилась:
— Ходит? К тебе в караван — сарай?.. Музаффар?.. Шейх Музаффар здесь, в Мешхеде? Какой ужас!
— Да, из — за меня он здесь, — хвастливо заявила Гульсун, — и каждую ночь. Он меня очень любит.
— Господи, но они его схватят!
— Никто не знает, что он здесь, в Мешхеде… Он приказал мне дать самую страшную клятву… молоком моей матери, что, если я проболтаюсь… он… Ай!.. И я проболталась, и теперь… молоко у моей матери скиснет. И моя мать не захочет нянчить моего сына… Он сейчас у нее… в Гельгоузе.
— Я никому не скажу, — быстро проговорила Настя — ханум, — никому… Но что нам делать?
— А что нам делать?
— Ты же сказала… девочка в караван — сарае.
Лицо Гульсун сделалось серьезным. Она задумалась.
— Если я пойду в караван — сарай… — сказала она нерешительно.
— А вдруг они прислали кого — нибудь… подсматривать.
— Ох! Сколько хлопот из — за этой девчонки. Говорила я супругу: сделай мне скорее сына. Чужой ребенок, хоть корми его одной халвой, не останется с тобой, свой ребенок не уйдет, даже если ему голову проломишь. А муж в найденыше… в этой девчонке души не чает.
— Пойми, они хотят схватить Музаффара, твоего мужа. Ты сама и девчонка им не нужны. Но они пойдут за тобой по пятам и проследят твоего мужа. Они только и хотят этого… и с твоей помощью они изловят его.
— А если я не пойду в караван — сарай? — думала вслух Гульсун. — Но тогда они увезут и убьют его дочку. И он проклянет меня…
Гульсун шмыгнула носом и тихохонько заскулила, совсем по — щенячьи.
Но растерянность владела Гульсун не больше минуты.
— А, — обрадовалась она и потащила за руку Настю — ханум куда — то по проходу между глухими стенами. Они долго прыгали через сточные канавы и кучи мусора, долго плутали и наконец выбрались снова на оживленную улицу. К удивлению Насти — ханум, они оказались на окраине базара, по другую сторону которого высились облезшие, облупленные ворота Курейшит Сарая. Смотри! — сказала Гульсун.
Ошеломленная шумом и гамом, Настя — ханум призналась:
— Я ничего не вижу.
С тревогой смотрела она на галдящую толпу, над головами которой надменно высился ажан в белых перчатках и с дубинкой в руках.
— Вон! У кахвеханы… — сказала Гульсун. — Дрыхнет… человек. Рядом ослы… Аббас, погонщик ослов… Да у кахвеханы той… вон… окна еще заклеены газетами.
В тени стены лежал оборванец, выставив на обозрение базара заплатанный зад своих штанов. Около него уныло стригли ушами тощие, все в струпьях ослы.
— Его зовут Аббас. Клянусь, и за тысячу туманов хозяин караван — сарая не сделает того, что сделает этот бедняк за одну мою улыбку. Он увидел мое лицо и… влюбился, бедняга… Смотри, слушай и удивляйся.
Она ловко скользнула в толпу и через минуту уже стояла около сладко спавшего прямо в пыли Аббаса.
— Эй, проснись, повелитель всех ослов, — сказала Гульсун. — Что ты спишь, когда богатство лезет тебе прямо в твой беззубый рот? Вставай!
Погонщик ослов долго кряхтел и позевывал. Он не мог сообразить, что происходит. Гульсун озорно отвела в сторону от лица покрывало и сделала глазки. Взгляд ее большущих черных глаз обжег погонщика, и он сразу проснулся.
— Это ты, очаровательница? — восхитился он. — О Абулфаиз! — И, одернув на себе изодранную черную безрукавку, продекламировал, чмокая губами:
Губки твои — Мекка,
И я паломник… к ним.
— Как он спешит… паломник, — сердито сказала Гульсун. — Ноги смотри не побей, когда в Мекку пойдешь…
Но она так обворожительно улыбнулась, что «ум погонщика ослов улетел». Он пожирал глазами красавицу и стонал.
И хоть рассвирепевшая Гульсун стукнула его по голове, он предложил ей пойти сейчас же к казию. Страстный погонщик ослов готов был безотлагательно вступить с прелестницей в законный брак. Как ей угодно на всю жизнь, на год, на сутки. Ибо в Мешхеде все возможно…
Вокруг уже толпились нищие. Скелетообразные, чуть прикрытые истлевшими тряпками старики, женщины, дети вопили: «Один шай, госпожа красоты, один шай!»
— Брысь! — завопила Гульсун.
