Тень на стене шевельнулась, хотя сама девочка оставалась неподвижной, и неощутимо скользнула по кровати, по напряженному лицу со смеженными веками… по мерцающему Сердцу Кондракара. По поверхности Сердца пробежала мелкая рябь, словно по воде – и так же быстро успокоилась.
- Поэтому, наверное, так и говорят «камень на сердце», – прошелестел едва слышный женский голос. – приятных сновидений, дорогая.
========== ГЛАВА ПЕРВАЯ. СОН ==========
Закованная в кандалы черноволосая девушка, алое платье которой кровавым пятном выделялось на серо-белой палитре облачной крепости, прожигала его взглядом, словно чего-то ожидая. Оракул молчал. Ожесточенно спорили невнятным гулом между собой Старейшины, похожая на фарфоровую куклу блондиночка рыдала в объятьях яркой и чем-то очень разозленной индианки, а миниатюрная азиаточка с мальчишеской стрижкой во все глаза смотрела на подсудимую, словно не желая верить тому, что видит и слышит. А Оракул молчал. Наконец Тибор поднес Оракулу свиток.
Открывшиеся светлые, как вода, глаза, вовсе не были наполнены отрешенной созерцательной мудростью, в них была боль – острая, как лезвие кинжала, отчаянная и слишком человеческая боль. Однако лицо Оракула так и осталось непроницаемой маской, и голос – неживой, словно механический – ровно огласил:
- Совет Старейшин вынес приговор. Ты будешь сослана в недра горы Танос и лишена своей волшебной силы. Ты всегда утверждала, что не нуждаешься ни в ком, так пусть же одиночество станет твоей расплатой за тщеславие, Нерисса.
- Вы не можете! Вы не должны так поступать, – звонко воскликнула Яна, напуганная, кажется, больше самой осужденной. – Нерисса. Пожалуйста, – в темных раскосых глазах стояли слезы. – ты же сама делаешь себе хуже! Скажи им, что раскаиваешься… что сожалеешь… Совет ведь проявит милосердие! Пожалуйста, Нерисса!..
- Мне не в чем раскаиваться! – глухо произнесла брюнетка. – Но ты же, подружка, веришь им, а не мне!
- Тебе предоставлен последний шанс. Ты получишь свободу в день, когда пять стихий соединяться в одном теле. Надеюсь, – взгляд Оракула полоснул, словно отблеск на острие меча, занесенного для удара . – Ты сможешь к тому времени осознать, каково это – пустота и абсолютное одиночество…
- Будь ты проклят! Когда я получу свободу, ТЫ, Оракул, многое должен будешь понять своим Великим Разумом. Я клянусь тебе, ты пожалеешь!!!
Фобос
Ему очень редко снились сны. А такие – сюрреалистичные в буйстве красок и образов – вообще никогда не снились. Не то, чтобы князю недоставало фантазии, но привычка измерять все с точки зрения логики и практичного расчета имеет обыкновение даже на такое явление, как сны, накладывать свой отпечаток. Не было в Фобосе умения поверить в сон или фантазию – даже на долю мгновения. Поэтому редкие сны были какими-то серыми и муторными: перепутавшиеся обрывки воспоминаний, зачастую – скучных и совершенно ничего не значащих, однако засевших в памяти, словно заноза.
Но происходящее сейчас, определенно, не было ни одним из таких воспоминаний. Наблюдать извержение вулкана с расстояния всего в несколько десятков шагов, во всяком случае, князю в жизни не приходилось: хотя зрелище это оказалось, что ни говори, красивое. Хотя, с точки зрения Фобоса, ценящего во всем порядок и систему, излишне шумное и суматошное. Даже во сне обязана была присутствовать хоть какая-то логика, здесь же ее не было и в помине.
Вулкан с грохотом выбрасывал в черное от дыма и копоти небо ослепительные ало-золотые фейерверки, ледяную поверхность лениво рассекали ручейки лавы, словно бы лед не таял, а лава и не думала остывать от этого соприкосновения, кружились в огненных потоках, то и дело со звонким грохотом сталкиваясь, острые ледяные осколки, с шипением поднимались в воздух облачка иссиня-белого пара, почему-то горьковато пахнущие цветущей полынью, словно ледяные островки между огненных рек сплошь поросли невидимыми цветами. И, как ни странно, все это казалось естественным и гармоничным – какой-то непонятной гармонией легкого безумия. Какое-то время Фобос не мог понять, как такое вообще может быть возможным, и ответ был неожиданным. Музыка, незримой нитью прошившая эту картину насквозь, объединяла в себе несовместимое. В этой музыке были горечь полыни, расколотый лед и жидкий огонь, в музыке, отчетливо слышавшейся даже сквозь грохот извержения.
Вообще-то «самый дорогой вид шума» князя никогда не привлекал. Фобос до сих пор помнил нудную головную боль, которую ему приносили устраиваемые когда-то матушкой шумные балы, но гораздо более неприятными были воспоминания об уроках музыки, однажды закончившимися смертью неприятного учителя от магии Разрушения, с которой восьмилетний принц не сумел совладать. Но ЭТА музыка… что-то в ней, наверное, было.
Горечь на губах – смерти нет.
В чем моя вина – тишина в ответ.
Не сверну с пути – умирает вздох.
Не спасет меня ни судьба, ни Бог…
Все, что было – не было,
Все в огне сгорит,
Пламя рыжей птицею к небу полетит.
Имя мое прежнее здесь забудут пусть,
Долог путь в бессмертие –
Я еще вернусь…
Легкий ветра вздох,
Только долгий путь,
