Тени Шаттенбурга полностью

Эти слова не требовали ответа, поэтому министериал лишь коротко поклонился. Сегодня при дворе императора не много находилось глупцов, что пытались перекупить его верность фон Ройцу. Хотя и мало кто знал обо всех причинах подобной верности.

– Как поживает твоя сестра?

Вопрос едва не застал Николаса врасплох – иногда ему казалось, что Ойген читает его мысли с той же легкостью, с какой складывает извлеченные из приходных книг числа.

– Я получил от нее письмо, – медленно ответил он. – За день до нашего отъезда.

– И что же она?

– Молится о спасении моей души.

– А мою – проклинает, – на этот раз барон все-таки усмехнулся – мрачно, как голодный тигр.

– Вовсе нет, экселенц. Просто ей не нравится… Анна никак не хочет понять…

Он сбился, запутавшись в собственных чувствах. Сестра и впрямь не проклинала фон Ройца – во всяком случае, не делала этого в письмах. С другой стороны, ее горячие просьбы забыть про полную грехов и страстей мирскую суету, вспомнить о собственной душе – они смущали Николаса, а подчас и попросту злили. Анне не нравится то, чем занимается брат. И как же ей втолковать, что «грешит» и «суетится» он ради нее?!

Все, что осталось в его памяти от отца, – это образ пламени, пожирающего привязанную к столбу фигуру в белом балахоне. Помнил ли Николас именно тот костер на площади в Брюгге? Едва ли. Скорее всего, очищающий огонь аутодафе утвердился в памяти уже потом, спустя месяцы или годы. Еще меньше он сохранил воспоминаний о матери, обвиненной в ведьмовстве и утонувшей во время испытания водой. Лица этих людей, давших ему жизнь и родовое имя, сперва потускнели, потом и вовсе стерлись. Слишком уж мал он был, чтобы по-настоящему помнить. Их место в сердце Николаса заняла сестра.

Тот мальчишка, Пауль… Не только барон увидел в нем себя – юного шалопая, пролазу и забияку. «Да, и я был таким – вечно лез в самые черные и страшные дыры, крутился под ногами у взрослых, заставлял краснеть ее…»

Девушку – Хелену Беш – он не раз уже встречал то во дворе, то в коридорах «Кабанчика» и, сколько ни всматривался, не смог найти в ее чертах хоть какого-нибудь сходства с Анной. Такие разные старшие сестры с такими похожими… впрочем, нет, совсем не похожими судьбами. Глядя на жизнелюбивую улыбчивую Хелену, Николас никак не мог представить ее в роли строгой наставницы и женщины истовой веры, уже больше семи лет возглавляющей общину бегинок, приютившуюся на окраине Берлина.

А ведь все могло сложиться иначе, и маленький бегинаж сгорел бы семь лет назад, если бы не Ойген фон Ройц. По сей день министериал терялся в догадках, что двигало рыцарем короны, героем битвы при Ауссиге и приближенным самого императора, когда тот направил своего коня на распаленную, жаждущую крови толпу, остановил готовую начаться резню, а потом заставил три сотни чертовски обозленных людей бросить факелы и взяться за ведра.

Горячую и, надо признать, довольно сумбурную клятву юнца барон принял без улыбки, словно только так и должно было поступить избитому, перепачканному сажей саксонскому щенку с французским именем.

Ответную клятву Ворон не нарушил ни разу – по сей день добрые берлинцы не трогали ни «гнездо порока», ни его обитетельниц. За эти годы щенок превратился в молодого бойцового пса, готового броситься на любую глотку, что укажет ему ловчий. Заматерев, Николас стал тяготиться ролью гончей на коротком поводке, но ни минуты не жалел о сделанном когда-то выборе.

Душа… К черту в пекло душу! Он сделает все, чтобы защитить Анну! Даже вопреки ее собственному желанию.

– Этой женщине следовало бы поучиться благодарности, – произнес барон, заставив своего министериала усомниться, не высказал ли тот ненароком все, о чем только что думал.

– Анна, несомненно, понимает, чем обязана вам, экселенц. Пусть она и не говорит…

– Обязана мне? – Фон Ройц поднял бровь. – Мы оба знаем, почему ты носишь на пальце кольцо с моим гербом. Твоя служба всегда была платой за ее спокойную жизнь. И чтобы этого не видеть, нужно быть либо неблагодарной дурой, либо просто дурой.

– Когда-то Анна заменила мне мать, – тихо сказал Николас. – А еще она спасла мою жизнь. Я… обязан не только вам, экселенц.

Ойген только головой покачал, разглядывая вассала словно чудную зверушку. А потом вдруг приказал:

– Возьмешь Оливье и кого-нибудь из его парней.

– Но…

– Этот Микаэль, по всему видать, боец не из последних, и все же два меча – слишком мало для такого дела. Со мной останутся Дитрих, Гейнц и остальные – хватит, чтобы пару дней просто посидеть в городе.

Пожалуй, это было нелучшее время, чтобы высказывать сомнения, но с другой стороны – потом может оказаться слишком поздно.

– Девенпорт меня беспокоит. Та его выходка с западней на Ворга…

– Хочешь сказать, я плохо держу вожжи?

– Нет, экселенц. Но, может, взнуздали вы вовсе не коня? В монастыре он был хорош, спору нет, однако хочу быть уверенным, что, пока я отдаю приказы, меч Девенпорта окажется там, где нужно мне.