Человек выехал из-за скалы в сотне шагов от засады. Он сидел в седле с небрежной уверенностью опытного наездника, холодный утренний ветер трепал полы дорожного плаща. Незнакомец не торопился, его серый коняга шел вдоль оврага ровной неспешной рысью. И только из-за этого, наверное, все пошло не так, как надо. Беги конь быстрее – он просто не сумел бы остановиться на скаку, когда почуял опасность. И брошенный Олафом обломок гранита вынес бы из седла всадника, а не угодил точнехонько над передней лукой.
Отвратно хрустнуло, и жеребец не заржал даже, а совсем по-человечески взвизгнул от боли. Затем повалился на бок.
– Пошли! Пошли! Шевелите культяпками, увальни чертовы!
Уже выламываясь из сосняка на дорогу, Йенс громко и с чувством помянул нечистого: всадник этот – проклятый везунчик. Парень, должно быть, привык ездить без стремян – он ловко спрыгнул с падающего коня, перекатился по земле и пружинисто вскочил… Эх, доброго лучника бы сюда!
Они бросились на него все втроем, разом, но малый не растерялся, не попятился – выхватил меч и уверенно встретил их натиск. Быстрым финтом он ушел от копья Гюнтера и тут же взмахнул клинком – коротко, почти небрежно.
Михель удивленно вскрикнул, отскочил назад, потом неловко повалился на колени. Меж его пальцев, прижатых к правому плечу, побежали тонкие алые струйки.
– Ах, чтоб тебя! Сбоку, сбоку к нему заходи!
Послушный Гюнтер прыгнул зайцем, ударил, метя противнику в бедро. Не так, балда! Нашел с кем в скорости тягаться! Чужой клинок без труда отбил копейное жало, человек в плаще размашисто шагнул навстречу и вскинул меч. Могло показаться, будто Гюнтер сам наткнулся на острие.
– Матерь Бо…
Йенс выругался сквозь зубы: бой и не начался толком, а он уже остался с врагом один на один. Тот стоял посреди дороги, сам в драку не лез, выжидал. Старшой только теперь толком его разглядел: молодой, красивый, синеглазый (небось девки сами на шею кидаются), притом не сорвиголова, осторожный, расчетливый… Опасный, черт!
– Брось эту палку, – голос у парня не дрожал, он будто бы и не предлагал даже, а приказывал. – И говори, кто тебя послал, тогда живым отпущу.
Йенс и не подумал повиноваться, он и сам был не робкого десятка. К тому же, в отличие от своих приятелей, хорошо понимал, что и как нужно сделать. Шагнув вперед, он не уколол копьем, а махнул им, точно дубиной. И еще раз! И еще! Не пытаясь парировать, парень в плаще попятился. Синие глаза недобро сощурились, тело напружинилось для броска, но бешеные и частые взмахи Йенса заставили его отступить еще на шаг.
Тут умирающий конь вдруг поднял голову и застонал – протяжно, душераздирающе. И малый лишь теперь, похоже, смекнул, что никто из троицы разбойников никак не мог проломить животине хребет. Он вздрогнул, скользнул взглядом вверх… Поздно, красавчик! Поздно! Камень величиной с человечью голову ударил прямо в прикрытую добротным жиппоном грудь и смел парня с дороги. Не издав ни звука, он исчез в овраге.
Йенс стоял на краю обрыва, пока со скалы не спустился Олаф. Гигант молча встал рядом, глянул вниз.
– Я туда не полезу проверять, – пробормотал раздраженно Йенс. – На эдакой круче шею свернуть – легче легкого. И он ее наверняка свернул, если даже его не уложил твой камень. Так оно?
Гигант ничего не ответил, лишь повел могучими плечами и отвернулся.
Когда Микаэль тяжелым шагом вошел в комнату, послушник вздрогнул, втягивая голову в плечи, словно испуганный нахохлившийся птенец. Дрожащей рукой он попытался отодвинуть, спрятать холщовую сумку, которую только что укладывал.
– Куда это ты собрался?
Кристиан смотрел в сторону, старательно пряча взгляд.
– Я. Спрашиваю. Куда. Ты. Собрался?
Каждое слово – как удар молотка, вгоняющий гвоздь в твердое дерево.
Кристиан молчал.
– Сбегаешь?! – рявкнул Микаэль, и послушник вздрогнул, словно его ожгли кнутом. – Струсил?!
– Да! – Юношу словно прорвало. – Да, струсил! Я боюсь!
Нюрнбержец вырвал из его пальцев сумку, перевернул над столом: выпали кусок сыра и полбуханки хлеба, глухо стукнулось о столешницу краснобокое яблоко.
– Нет, Кристиан, – он заговорил свистящим шепотом, что был страшнее крика. – Нет, ты не боишься…
– Бою…
– Нет! Кабы боялся – сбежал бы, не раздумывая, не прикидывая, чем набить брюхо в пути. И я, может, понял бы тебя. Но ты не просто испугался – ты предаешь нас!
– Я не…
– Молчать! – рявкнул воин так, что у послушника едва не подкосились ноги.
– Но я…
– Ничего не можешь сделать – это хочешь сказать? – Он схватил Кристиана за грудки и сильно встряхнул, аж зубы лязгнули.
«Господи, Микаэль, только не переусердствуй…»
– Сотни раз такое слыхал! Так трусы всегда оправдываются, когда слушают, как прямо у их запертых дверей убивают невинных! В мире нет слов проще и подлее, чем «я ничего не могу сделать»!
Рванув за ворот сутаны, Микаэль выволок юношу из комнаты, мигом стащил его на первый этаж.
