Из сгустившейся за спиной стражника тени выступил рослый мужчина, резким движением стряхнул с руки черные капли, и на миг прядильщице показалось, что пальцы у него небывало длинные, будто увенчаны когтями.
– Жаль, недосуг
Стремительным рывком он оказался возле самой решетки, и просунувшаяся меж прутьев рука стальной хваткой сжала плечо Терезы. Последнее, что успела разглядеть онемевшая от ужаса женщина, – это лицо: непрерывно меняющееся, оплывающее, словно она смотрела на него сквозь текучую воду…
Мир трясся, раскачивался и скрипел, точно плохо смазанная телега. Скрип этот, пронзительный и громкий, ржавой пилой вгрызался в череп. Ох, кровь Христова, да за что ж такая пытка?!
«По крайней мере я жив. У мертвых голова не болит…»
«Почем ты знаешь, что болит у мертвых, а что нет?»
Вторая мысль Николасу не понравилась. Смерти как таковой он не боялся, но умереть лишь затем, чтобы убедиться в правоте церковников, пугающих паству загробными муками…
– Где я?
Удивительное дело – получилось и открыть глаза, и сесть, и задать вопрос. Глупый вопрос, совсем никчемный.
– В моей повозке, господин, – человек, правивший лошадьми, обернулся. Бородатый, всклокоченный, плохо одетый…
Нет, ни на черта, ни на святого Петра возница не походил – обыкновенный мужик. И телега – самая обыкновенная.
– Ладно, – Николас поморщился, – сам вижу, что не в лодке. Как я в твою повозку попал?
– Так это… сами ко мне сели, господин. Нешто запамятовали?!
– Ничего не помню, – затылок словно пронзила раскаленная спица, и министериал стиснул зубы, сдерживая стон. – Меня… сбросила лошадь.
– Вот оно как, – возница кивнул со знанием дела. – С братом моей Рейны так же случилось: запнулся о кабанчика и темечком сунулся – аккурат в жернов. Три дня без памяти пролежал, а потом все ж глаза открыл, но никого не узнавал и под себя ходил, ровно дите. Когда меня увидал, глазами вот так залупал, и…
– Послушай, когда… я на твою телегу сел?
– Так это… недавно. К полудню дело подходило. Из лесу вышли и ну мечом махать! Я сперва думаю: «Разбойник!» – но потом-то пригляделся, вижу: человек благородный, помощи просит. «В город, – говорите, – вези, три геллера дам».
Бородач скосился на министериала с надеждой и опаской: не забыл ли тот, ко всему прочему, и про свое обещание?
А Николас прикинул: час, от силы – пара часов. Если только…
– День нынче какой?
– Так это… вторник.
«Значит, в отличие от свояка этого доброго малого, долго я беспамятным нигде не валялся».
Пальцы нащупали на затылке изрядную ссадину. Свежая совсем. Видно, по пути на дно оврага заполучил. То дерево, вросшее в склон… Впрочем, оно-то его и спасло.
– Ты проклятый везунчик, я всегда это знал! – Карл хлопнул по плечу с такой силой, что Николас покачнулся. – Упасть на голые скалы и отделаться царапинами!
– У меня крепкая голова… к счастью.
– Но как вышло, что ты позволил этим мужланам скинуть себя вниз? Клянусь распятием, на твоем месте я сам побросал бы их в пропасть!
– Дельный вопрос, – барон, в отличие от Карла, смотрел на министериала совсем без восторга. – Всего лишь четверо разбойников. Теряешь хватку?
– Они застали врасплох, – Николас поморщился. – Но вы правы, экселенц, моя промашка.
– Промашка – это когда с перепою в ночной горшок попасть не можешь.
Оруженосец не удержался, прыснул в кулак.
– Карл, выйди.
– Прошу прощения, господин, я…
Взгляд фон Ройца заставил паренька осечься. Ойген редко повышал голос на своих людей и еще реже поднимал на них тяжелую руку, но нечастых вспышек его гнева побаивался даже Оливье Девенпорт.
– Выйди, говорю.
Густо покраснев, Зальм выскочил за дверь, оставив Николаса наедине с бароном. Медленно поднявшись из кресла, фон Ройц подошел к вассалу и в упор уставился на него – глаза в глаза:
– Ты мне должен.
Тяжелый взгляд у рыцаря короны. Придавливает, пригибает к земле, приходится прилагать усилия, чтобы спина оставалась прямой.
– Я помню, экселенц.
– Видимо, этого мало. Ну так я вот что тебе скажу: потеряешь жизнь, отдавая свой долг, – и клянусь, пока я жив, будут в силе и
Николас не опустил глаз, пережидая бурю. Стыд, гнев и страх пилили его душу ржавым ножом, точно ржаную буханку, и каждый пытался отхватить себе кусок побольше. Стыд за неосмотрительность, едва не стоившую ему жизни; гнев на барона, прибегнувшего к угрозам; страх… не за себя – за сестру. Конечно, Ворон – не тот человек, что станет вымещать недовольство на безвинной женщине, но, если Николас и впрямь его разочарует, гордый фон Ройц попросту забудет о своем покровительстве одной маленькой общине. И не вмешается, когда придет беда.
