– Ну, приступим с Божьей помощью. Твое имя?
Разложенный на дыбе человек скривил губы в усмешке.
– Ты ведь не узнаешь, если я солгу.
Сейчас отец Иоахим мог хорошенько рассмотреть своего несостоявшегося убийцу. Высок, строен и сложением крепок – ни капли жира в этом молодом, сильном теле. Да и с лицом повезло мерзавцу – красив, и даже подпаленная левая бровь облика не портит. Длинные черные волосы слиплись от пота и грязи, в темных глазах ожидание боли прячется за показной бравадой. Упрямец – это сразу видно, но мученичество не по его натуре, когда в дело пойдут кнут и каленое железо, долго красавчик не продержится.
– Не будь так уверен в себе, – он взглянул на пленника с участием и сожалением, словно на непослушное дитя. – Впрочем, ложь лишь запятнает твою душу, мне же с нее убытка не будет. Я прошу имя лишь для того, чтобы как-то к тебе обращаться.
– Вот оно что… Стало быть, любое имечко подойдет? – Человек на дыбе задумался либо сделал вид, будто раздумывает. – Как насчет Смерть Папскому Псу?
– Слишком длинно, – качнул головой инквизитор. – Будто не имя, а целый титул. Но ты ведь не из благородных господ, не так ли?
– Тебе-то почем знать?
– У меня есть глаза, юноша. И дабы не потворствовать твоей гордыне, позволь уж звать тебя покороче. Смерть Псу… нет, лучше еще короче: Псу. Согласен?
– Мне все равно.
– Хорошо, Псу. Откуда ты родом?
– Ну а это тебе зачем, святоша?
– Хочу знать, доводилось ли мне бывать в ваших краях. Быть может, тогда мы скорее придем к согласию.
– Меж волком и помойною шавкой согласию не бывать. Что же до моего дома… Адские Ямы! Бывал у нас, пастырь Божий?
– Не пришлось, – сказал отец Иоахим, и в голосе его прозвучало еще больше сожаления, чем прежде. – Но я снова в затруднении: негоже мне, честному христианину, все время ад поминать. Придется и здесь укорачивать. Ты ведь на меня обиду за это не затаишь, Псу из Ямы?
Взгляд пленника вспыхнул, но он с показным равнодушием повторил:
– Мне все равно.
– Теперь уж знаю наверняка: простолюдин, – инквизитор прищурился. – Ни гордости, ни чести. Простолюдин-алхимик… Чудны дела твои, Господи. Откуда ты взялся на мою голову, Псу из Ямы? Кем подослан и почему?
– Подробно рассказывать?
– Чем больше вспомнишь, тем больше тебе зачтется, – Иоахим кивнул послушнику. – А ты записывай, Кристиан, записывай.
– Ну изволь, добрый пастырь… – Распятый прикрыл глаза и несколько раз глубоко вздохнул. Когда он, наконец, заговорил, в голосе его звучала необычная торжественность:
На лице отца Иоахима проступило недоумение, а узник продолжал декламировать, будто не с дыбы говорил, а с кафедры в соборе:
– Что за ахинея? – прервал допрашиваемого инквизитор, он впервые позволил себе выказать раздражение. – Что это ты несешь?
Кристиан сидел с открытым в изумлении ртом, на кончике застывшего над бумагой пера набухала чернильная капля.
– Хайям, – проворчал фон Ройц, до сих пор молчавший в своем кресле.
– Кто? – Священник недоуменно нахмурился.
– Омар Хайям, пиит и астроном, родом из Персии. Ваш простолюдин, по всему видать, недурно образован.
– Я бы похлопал тебе, господин рыцарь, – осклабился пленник, – да извини уж, руки заняты.
– Перс… – Лицо Иоахима пошло вдруг пятнами. – О Всевышнем смеешь говорить устами нечестивого магометанина! Время наше отнимаешь, отравляешь слух богомерзкими виршами… Да ты хоть понимаешь, ничтожество, с кем вздумал тут играть?! Дерзкий пес! Одно мое слово – и тебя зажарят заживо, точно цыпленка! Кости переломают, все до единой! Вынут потроха и зашьют в брюхо горшок с углями, чтобы он тебя изнутри припекал!
Минуту назад еще спокойный и насмешливый, инквизитор страшно преобразился: щеки его побагровели от ярости, ноздри раздувались, с губ вместе с проклятиями срывались брызги слюны. Он подступил к пленнику, потрясая кулаками, – казалось, священник сам бросится претворять в жизнь собственные угрозы.
– Святой отец, – громко позвал его барон, и посланник Рима умолк, будто захлебнулся криком. – Держите себя в руках, святой отец.
