Он задержался, прижавшись к печной трубе так, что даже самый острый взгляд не мог бы его отыскать. Мало выследить Идущего, нужно еще и справиться с ним. Нет сомнений – это опасный противник! Да, охотнику по силам любой из местных двуногих, и даже против пятерых он выйти не побоится… Впрочем, не против
Поневоле вспомнилась и самая сладкая добыча того вечера – старик. Воспоминания, что тот лелеял всю долгую жизнь, последние мысли о каких-то детях и… Ну конечно, самое важное! Юноша, о котором старик старался не думать, образ которого до последнего мгновения скрывал, прятал в самых дальних закоулках своей памяти. Эти двое не были родней, знали друг друга едва пару дней. Почему же старый жрец, уже пребывая на пороге смерти, так старался защитить от охотника именно его – почти незнакомого человека?
А потом Ворг и сам увидел того юношу – во дворе, когда выскочил из дома. Он смотрел на него всего лишь миг. Блеск
Что это там, вдалеке? Неужели… да! Синий сполох! Почти в центре скопища жалких домишек, что местные зовут городом. Идущий? Скоро он узнает наверняка!
Ведомый жаждой и страстью, что была много сильнее жажды, Ворг устремился сквозь тьму.
Когда Кристиан вышел на крыльцо, француз уже пропал из виду. И замечательно, иначе юношу и впрямь бы вырвало. Все еще было не по себе от того отвратного ощущения, испытанного при взгляде на наемника. Что на него нашло? Морок? Наваждение? Или – послушника передернуло – он увидел сущность Девенпорта, состояние его души? Но –
В который уже раз Кристиан подумал: с городом что-то не так. И дело вовсе не в жутких происшествиях. В конце концов, даже смерть – это всего лишь дверь в жизнь вечную, а потому истинный католик не убоится кончины тела. Но вот в чем беда: за последние несколько дней юноша наблюдал, как меняется вроде бы уже знакомый ему человек, и отнюдь не в лучшую сторону. Ладно барон – мягкому сердцем не место среди воинов короны. Девенпорт – тот и вовсе походит на хищника, вот-вот готового вцепиться в горло ближнему. Но отец Иоахим… Во время допроса служитель церкви словно жаждал крови, и казалось, плененного поляка от безжалостной расправы спасло лишь присутствие фон Ройца. Как же так?!
Погруженный в свои мысли, Кристиан медленно спустился с крыльца, пошел вдоль длинной стены постоялого двора, сложенной из толстенных, в два обхвата, потемневших от времени бревен.
В самом городе день ото дня становится все мрачнее. Будто среди горожан ходят нечестивые и злые – те, кто не заснет, если не сотворит зла; у кого пропадет сон, если он не доведет ближнего до падения; кто ест хлеб беззакония и пьет вино хищения.[74]
Люди стараются пореже выходить на улицу, меньше стало детских стаек, и кумушки уже не судачат на рыночной площади. Даже песен не слышно. Когда они только прибыли в Шаттенбург, на подходе к «Кабанчику» гостей города встретила рвущаяся из окон разухабистая «In taberna»! Ее знал даже он, выходец из глухой деревни, ни разу не пригубивший ничего крепче причастного вина, – что уж говорить о завсегдатаях кабаков всего христианского мира! А сейчас… сейчас люди словно боятся произнести лишнее слово, и весь город замер в тревожном ожидании.
В этот самый миг откуда-то донесся до юноши негромкий голос. Песни этой Кристиан никогда не слышал, но сразу стало ясно: она о любви. Грустная… Но у кого-то из горожанок хотя бы хватает духу и сил, чтобы петь.
