– Но вы же понимаете, – постучал психиатр ногтями по покрытой стеклом столешнице, – память подобных больных – дело ненадежное: нарушение ясности сознания часто приводит к срыву процессов запечатления и последующего воспроизведения информации.
– Но ведь возможно и обратное? – склонила голову Маша. – Существуют же случаи гипермнезии?
Ксюша, сидящая рядом, бросила на нее испуганный взгляд. Маша усмехнулась про себя: чтение учебников по судебной психиатрии нельзя считать потерянным временем.
– Я имею в виду, – пояснила она Ксюше, которую только что туманно представила главе больницы как «нашего петербургского консультанта», – патологическое усиление функций памяти.
– Бывает, – кивнул головой глава больницы – стала видна круглая лысина, вроде тонзуры, на макушке. – Но, как вы, наверное, знаете, и она имеет хаотический характер. – Главврач встал. – Вряд ли вы сможете получить от Пироговой нужную информацию. Скорее сами запутаетесь в ее бреду. Но, как я понимаю, вы все равно хотите попробовать?
Ксения и Маша с готовностью поднялись с неудобных стульев со слишком прямыми спинками.
– Да, – кивнула Маша. – Хотим.
В коридоре больницы, где слонялись облаченные в халаты пациенты, пахло неопределенным супом, потолок давно не белили, пучился внушительными пузырями старый линолеум. Маша заметила, как Ксения, не решаясь оглядеться по сторонам, испуганно смотрит в пол. Маше тоже было не по себе: ей казалось, что суповой запах пытается забить совсем другой сомнительный аромат. И не обычный больничный амбре. Нет, тут пахло безумием. Этот запах за секунды просачивался сквозь поры внутрь, делался частью тебя, будто заражал сумасшествием, как гриппом. Маша нахмурилась: что за глупости лезут в голову? А главврач тем временем толкнул дверь в конце коридора. Они очутились в странном помещении: стены увешаны рисунками, на столах, больше похожих на сдвинутые вместе школьные парты, лежат краски, цветная бумага, карандаши. Казалось, они резко переместились в Дом творчества юных – в какую-нибудь студию по художественному развитию.
Ксения с любопытством разглядывала рисунки на стене.
– Смотри, – показала она Маше на чернильное пятно, похожее на быка. – Здорово. Экспрессивно.
Главврач поморщился, как от кислого, а Маша, улыбнувшись, медленно прошлась вдоль стены – кроме «быка» там имелся вполне натурально нарисованный цветными карандашами глаз, наполовину прикрытый ладонью, и набросок гуашью – краснолицый персонаж с устремленной вверх, как пламя костра, шевелюрой.
– Ар брют. Спонтанное, не имеющее никаких шаблонов творчество. Никакого разграничения между реальностью и чудесами в голове, – подмигнула она Ксюше.
– А по-моему, просто мазня душевнобольных, – жестко перебил ее главврач. – Выдумали термин! У тех, кто придумал, тоже, очевидно, было не в порядке с головой.
Маша почувствовала, как у нее сводит скулы – две фразы, и весь ее кредит уважения к этому человеку оказался исчерпан.
– Впрочем, – закончил, почувствовав смену Машиного настроения, главврач, – тут у нас кабинет психолога. Здесь все можно.
И он хмыкнул, будто удачно пошутил.
– Присядьте, я попрошу привести больную.
Главврач вышел из комнаты, а Маша с Ксюшей не сели, а продолжали разглядывать рисунки.
– Классно, – задумчиво сказала Ксюша. – Но почему-то не хочется вешать их у себя дома.
Маша кивнула – Ксюшина ремарка была эхом к ее стойкому ощущению в этих стенах: мы не делимся на больных и здоровых. Связь между мозгом и душой, где бы она ни находилась, похожа на хрустальную нить, тонкую и хрупкую – ей ли не знать, она и сама ходила по краю…
Раздался тихий стук в дверь – и на пороге появилась женщина с птичьим лицом. «Это не может быть Пирогова, – нахмурилась Маша. – Ей максимум лет сорок пять, а должно быть…» Тут женщина улыбнулась, и Маша на секунду перестала дышать: она узнала ее – девочку с фотографии, с острыми зубками и тонким носиком.
– Здравствуйте, – Маша сделала шаг вперед. – Елена Алексеевна, меня зовут Мария Каравай, и я хотела бы…
Она осеклась – Пирогова быстро подошла к ней, потянула носиком, задвигалась шишечка на конце:
– Нивеа. Мыло лавандовое. И еще – духи. Сейчас. Сейчас-сейчас.
Маша ошарашенно переглянулась с Ксенией – она и правда смазала руки перед выходом бабкиным кремом. И мыло в доме у Любочки всегда было лавандовым – Любочка очень любила этот запах. Но вот духи… духи были материнским подарком, привезенным из очередной командировки – редкий запах, найденный ею в парфюмерной лавке на Левом берегу в Париже. Маша к ним долго привыкала, но они нравились Андрею и потому…
– Мед… – зашептала себе под нос Пирогова, приблизившись к Маше почти вплотную. – Мед и имбирь. И бергамот. Чуть-чуть шоколада. Респектабельный, дорогой. Нет, так сразу не понять, что это, – Пирогова досадливо взмахнула сухой ручкой в слишком просторном для нее рукаве поблекшего фланельного халата. Отступила на шаг, дернула носом в сторону Ксении:
– А у вас все просто. Слишком просто. «Аллюр» Шанель. И мыло – «Пальмолив».
Маша увидела, что Ксюша слегка покраснела.
