Мама выгнала меня на улицу: шлея ей под хвост попала – полы натирать в комнате. Это в апреле-то месяце! Лешка, вздохнув, взялся за мастику, и скоро даже в коридоре стало пахнуть так, что «хоть святых выноси», как сказала тетя Галя. Я попытался высвистать Лерку, но Лерка гулять отказался – дождь, мол. Ха! Когда это дождь нам гулять мешал? – думал я, обиженно пиная скрипучую качель. Просто он опять, как Кощей, марки свои перебирает. «Точи-и-и-льщик! – донеслось из соседнего двора. – Точить ножи-ноооожницы! Ножи-нооожницы точить!» «Нашего» точильщика – жилистого дядьку Степана – мы любили: больно ловко качает педаль на своей деревянной станине, а как летят яркие искры из-под ножей – что твой праздничный салют! Хочется поймать такую искру в ладонь и принести к себе домой, как светляка. А тот, бывало, еще и напевает: «Ветерком пальто подбито, а в кармане ни гроша, а на воле поневоле затанцуешь антраша!» Ксения Лазаревна мне однажды даже показала, что это за антраша: такой смешной прыжок, дрыганье ножками, мы с мальчишками тогда прыгали весь вечер – животики надорвали. Но сейчас, под дождем, не хотелось никуда бежать: ни смотреть на дядю Степана, ни в лапту играть, ни в «колдуны», ни в казаки-разбойники. Даже подкладывать гвозди на трамвайные рельсы, чтобы делать из них ножички, и то не хотелось. А хотелось забраться с Венькой и Витькой под крышу дровяного сарая, где пахнет влажным деревом и стружкой, и чтобы они хвастались, показывая, как бились на кулаках в бомбоубежище 309-й школы: до первой крови. Или – еще лучше: травить друг другу по очереди страшные истории, в которые и не веришь, а все равно сердце сладко обмирает от ужаса. «А еще, слыхали, взаправду было: пацана нашли в пионерлагере в Сиверской. Все встают, а он лежит, синий, и не дышит. А один мальчик говорит – это «Красная рука» прилетела. Ну, никто, конечно, пацану сперва не верит…» Или: «А у них в квартире был дистрофик – сквозь щель пролезть мог, такой тощий. Форточку откроешь – с горшка сдувает. Вот однажды просыпается мальчик – а дистрофик у него прямо на груди сидит…» И я уже начинаю придумывать свою историю – про отравленный пирожок, – как дверь подъезда открывается, и из него выходит старушка Ксения Лазаревна, а за ней – профессор Кудрин. У этого Кудрина, Лерка болтал, целых две комнаты на третьем! В руке у профессора трость, а на голове – шляпа. Мама говорит про профессора: «из бывших». И из каких таких бывших, думаю? Я спрыгиваю со спрятанных под крышу дровяного сарая козел и иду к ним, нащупывая битку в кармане и легонечко насвистывая. И слышу, как профессор говорит Ксении Лазаревне: «Ком си, ком са, ма шер. Па маль». У них такое бывает, не раз с ребятами слышали, когда никого из взрослых рядом нет, лопочут не по-нашему. Витька говорит: буржуи недобитые! А мне так очень нравится. Тут профессор приподнимает шляпу, Ксения Лазаревна склоняет голову, похожая одновременно и на высохшую птичку, и на царствующую особу. И я впервые думаю, что она – единственная, кого никто не зовет ни Лазаревна, ни тетя, ни, тем более, баба Ксения. А только по имени-отчеству.
– Сдала что-то после Нового года наша Ксения Лазаревна, – недавно услышал я от тети Веры на нашей кухне.
– Что вы хотите, годы берут свое, – вздохнула в ответ тетя Галя.
Не понимая, зачем я это делаю, я иду за Ксенией Лазаревной по переулку в сторону площади. Переступает по только что вычищенному дворничьей лопатой тротуару осторожно, как балерина. Я чуть-чуть отстаю и тут – не выдерживаю – колочу со всей силы ботинком по водосточной трубе: где-то там, наверху, совсем рядом с небом, зарождается глухой шум, а я перебегаю на другую сторону улицы и луплю по второй трубе: бум! бум! бум! А потом несусь к следующей – и через несколько секунд ледяные прозрачные цилиндры с грохотом выскакивают на тротуар: один, еще один, еще… Как канонада! А Ксения Лазаревна, обернувшись, встает, прижав к животу ридикюль, и с улыбкой смотрит на меня:
– Пойдем, Коля, куплю тебе мороженого, хочешь?
Ха! Кто ж от такого откажется! Вообще-то, она добрая, Ксения Лазаревна, вот и Лерке дарит какие-то страшно ценные марки, и поэтому мне жалко, что она «сдала». И, пристроившись сбоку и с легкостью приноровившись к ее шагу, я решаюсь спросить – почему?
Ксения Лазаревна перестает улыбаться.
– Я кое-что узнала, – говорит она, не глядя в мою сторону. – Очень плохое. Про одного человека. И мне нужно об этом рассказать.
– Вы в милицию? – широко открываю я глаза. Вот уж повезло так повезло! – Можно я с вами?
– Нет, – она чуть хмурится. – Я в другое место. Такими делами занимаются другие люди.
– Разведчики? Ого! Ничего себе! Вы шпиона опознали?!
