Наклонившись, она порылась в сумке у себя под ногами, и, наконец вытащив изрядно потрепанный журнал, передала его мне.
– «Литературная жизнь», – прочел я название.
– Посмотри с обратной стороны.
Я перевернул журнал, изучая текст на задней стороне обложки.
– Конкурс на лучший короткий рассказ, – объяснила Дженни. – Открыт для всех, кому еще не исполнилось восемнадцати. Если тебя отберут, то попадешь в сборник работ победителей – в настоящую книгу. Крайний срок подачи заявок уже не за горами.
– Так-так…
Я еще раз перечитал объявление о конкурсе, не понимая, зачем она мне его подсунула.
Наконец в голове щелкнуло.
– Так… так ты думаешь, мне надо участвовать?
– Ну да! Тут и думать нечего. По-моему, твой рассказ реально хорош. Тебе обязательно надо отправить его.
– А свой собираешься посылать?
– Конечно. В смысле, что я теряю?
Я несколько секунд таращился на журнал, еще раз перечитав объявление, на сей раз более внимательно. Главное, что не требовалось никакого вступительного взноса. Я боялся, что меня, конечно же, с ходу отвергнут, но раз Дженни считает, что мой рассказ действительно неплох…
– У меня нет с собой ручки.
Она закатила глаза.
– Тебе не нужно отправлять его
–
– Да не морочься – бери весь журнал. У меня уже все записано.
– Точно?
– А как же иначе? – Она озадаченно покачала головой, глядя на меня. – Поэтому я его тебе и принесла.
«Поэтому я его тебе и принесла».
Помню, какой это у меня вызвало восторг. Это означало, что, несмотря на то что пересекались мы с ней считаные разы, Дженни все-таки думала обо мне, и осознание этого вызвало трепет, который трудно описать. Приятное тепло в животе. Я не испытывал чего-то подобного раньше, но казалось, будто только что узнал, что мир полон возможностей, о которых я даже не подозревал.
Я убрал журнал в свою сумку.
– Спасибо!
– Не за что, – бросила Дженни. – Было бы о чем говорить.
На следующее утром я шел по поселку, отчаянно зевая и направляясь к дому Джеймса почти что на автопилоте. Утренний холодок по крайней мере немного помог мне проснуться: пусть даже официально наступила весна, Гриттен, похоже, столь же крепко держался за свои зимы, как и за своих обитателей. Но вокруг опять проклевывалась травка, и хотя в тот момент солнце казалось не более чем тускло мерцающей монеткой, проглоченной облаками, я чувствовал, как весна набирает силу. До меня доносилось пение птиц – чуть ли не первое за многие месяцы.
Когда я дошел до дома Джеймса, сердце у меня упало.
Обычно собирал его в школу и провожал по утрам Карл, но в тот день на пороге стояла Айлин. На ней был выцветший домашний халат, и она возила по двери старой синей тряпкой, скомканной в кулаке, с выражением сердитой сосредоточенности на лице.
Калитка висела на одной старой петле и царапнула по земле, когда я открыл ее. Айлин бросила на меня колючий взгляд, и, направляясь к ней по дорожке, я невольно опустил голову.
– Доброе утро, миссис Доусон.
– А оно и вправду доброе?
Айлин вернулась к своему занятию, одной рукой придерживая дверь, а другой прижимая к ней тряпку, которой терла ее с такой яростью, что я почти ожидал услышать хруст продавленного дерева.
– Давай выходи, парень! Пора в школу, – крикнула она в дом.
Немедленной реакции не последовало. Я неловко постоял там несколько секунд, наблюдая за ее работой. У ее ног стоял флакон с каким-то моющим средством.
– У твоих ничего этой ночью не случилось? – спросила вдруг Айлин.
Вопрос застал меня врасплох – я и понятия не имел, что она имеет в виду. Через секунду – восприняв, очевидно, мое молчание как признание какого-то рода вины, – мать Джеймса подозрительно посмотрела на меня.
– А сам-то ты ночью на улицу не выходил?
– Миссис Доусон?
– Не разевай на меня рот, парень! Так выходил или нет?
– Нет.
Она оценивающе уставилась на меня. И после того, что показалось вечностью, покачала головой и опять перевела взгляд на дверь.
– А кто-то, видать, все-таки да… Наверняка кто-то из вашей дебильной компашки решил подурачиться.
Прежде чем я успел произнести еще хоть что-нибудь, в дверях появился Джеймс, осторожно пробравшись мимо матери, словно та была наэлектризована и его могло ударить током, если б они соприкоснулись.
– Пока, па! – крикнул он в глубь дома. – Люблю тебя!
Откуда-то из самой глубины дома донесся ответ Карла:
– Тоже тебя люблю!
Выйдя на улицу, я выждал, пока мы с Джеймсом не окажемся за пределами слышимости.
– Все в порядке?
– Угу.
Что было определенно враньем, но мне не хотелось и дальше развивать эту тему. Когда подъехал автобус, Джеймс забрался в него первым. Я всегда вел нас обоих на второй ярус, к сиденью в самом хвосте автобуса – поскольку казалось, что нам просто
