Мэтр Крюкариус достал из кармана продолговатый флакон, наполненный будто бы чернилами, вытащил пробку и вылил его содержимое на голову дочери.
Та застыла, а затем из ее груди вырвался чудовищный крик. Лицо исказилось от боли, и прямо на глазах у цирюльника из лысой головы дочери начали расти волосы. Сперва это был лишь словно черный пух, затем волосы начали удлиняться, становясь с каждым мгновением все гуще, – вот они уже выросли на дюйм… на три… на пять… вот они уже упали на лоб, достигли скул… Смолянистые вьющиеся пряди скрыли уши, спрятали лицо, опустились на плечи, легли на грудь.
Меньше чем за минуту они достигли пояса девушки. А затем рост остановился, и Фелиция, дернувшись, потеряла сознание, ее голова безвольно повисла.
Глядя на дочь, мэтр Крюкариус удовлетворенно покивал, взял одну из прядей, придирчиво ее оглядел и проворчал:
– Кончики раздваиваются. Должно быть, сечение появилось из-за слишком частого применения микстуры. Нужно будет кое-что добавить в состав.
Прежде чем приступать к работе, мэтр Крюкариус вернулся к верстаку и надел на глаза круглые защитные очки. Затем, прищурившись, глянул на свои руки.
– Механист не солгал – новая модель работает бесшумно, но манипуляции производит всего лишь… приемлемо. Все же для этой работы, думаю, «Бритвостриги» подойдут лучше.
Быстро закатав рукава рубахи, он вытащил из-под верстака два оснащенных педалями футляра с парой круглых отверстий на каждом. Сунув руки в один, мэтр Крюкариус нажал ногой на педаль. Раздалось два щелчка, и обе его «руки» по локоть отстегнулись. Склонившись над другим футляром, он сунул культи в отверстия. Нажал на педаль и, дождавшись щелчков, вытащил конечности. Теперь его руки представляли собой два латунных механических манипулятора, которые тут же раскрылись, из желобков выдвинулись на спицах, как у зонтика, насадки с ножницами, гребешками, кистями, щетками и опасными бритвами разных форм и размеров.
Все было готово, и цирюльник подошел к дочери. Сделав глубокий вдох, он произнес:
– Что ж, Фелиция. Шевелюриманс начи… эхкх…
Мэтр Крюкариус издал хрип и опустил взгляд.
В его животе торчали ножницы. Ножницы были зажаты в руке Фелиции. Удар был так силен, что насквозь пробил кожаный фартук.
Цирюльник недоуменно уставился на дочь. Ее глаза не мигая смотрели на него, выглядывая между прядями длинных черных волос.
Мэтр Крюкариус отшатнулся. Как?! Почему?! Она же была без сознания!
– Но… я же…
– Ты был так озабочен новым париком, что пропустил одну пряжку, папа.
Пошатнувшись, мэтр Крюкариус шагнул к дочери, но та не теряла времени. Фелиция быстро расстегнула один за другим все ремни, соскочила с кресла и, схватив отца, толкнула его туда, где только что сидела сама. Закрепила его ремнями.
– Ты не заметил, как я вытащила ножницы из твоего фартука. Я ждала… ждала, когда же ты утратишь бдительность. И я дождалась.
– Отпусти… – прохрипел мэтр Крюкариус. – Я приказываю тебе!
– Ты больше не можешь мне приказывать, папа! Я больше не твоя подопытная мышь!
Мэтр Крюкариус задергался, но, в отличие от него, Фелиция не пропустила ни единой пряжки. Она сунула руку к нему в карман и достала еще одну склянку с чернильной микстурой.
– Что ты… что ты задумала?
Фелиция вытащила пробку.
– Ты прав, папа: заказ должен быть выполнен. Крюкариусы не могут опозорить свое недоброе имя. Но сейчас ты на себе испытаешь то, что творил со мной все эти годы.
– Нет! Не смей!
Но дочь не слушала. Вылив микстуру на голову отца, она отшвырнула пустую склянку и замерла, ожидая столь знакомую ей метаморфозу.
Мэтр Крюкариус закричал. Безумно, отчаянно закричал, впервые чувствуя ужасный эффект собственного изобретения. Глаза под круглыми стеклами защитных очков заметались, на губах выступила пена. Его волосы начали удлиняться.
Когда их рост остановился, Фелиция одним движением вырвала ножницы из живота отца.
Обвиснув на ремнях, тот тяжело дышал.
– Не… смей…
– Не шевелись, – сказала дочь. – Ты же не хочешь, чтобы я нечаянно тебя порезала. Еще шрамы останутся…
Мэтр Крюкариус поднял голову и произнес:
– Не… говори этого…
Фелиция щелкнула ножницами. На пол подвала с них закапала кровь. С ненавистью глядя на отца, она набрала в легкие побольше воздуха, улыбнулась и провозгласила:
– Шевелюриманс начинается!
Осенью Дора каждое утро выходила в сад, чтобы убрать опавшие листья. Деревьев было так много, что изо дня в день они укрывали пожухлую траву ржаво-рыжей и желтоватой листвой. Они обступали дом со всех сторон, образуя круг, и ночью от их теней порой становилось не по себе.
В тот день на сыром после ночного дождя пороге лежало воронье перо. Дора сначала не обратила на него внимания: птиц тут было изрядно. Почти сразу за забором начинался густой лес, старый и недобрый. В его чащу едва ли проникал свет, и они часто вили там свои гнезда. Там, где их не могли потревожить люди.
