Алек почувствовал, как пища становится комом в его животе:
— Так вы собираетесь убить меня и забрать мою кровь?
— Убить тебя? Это было бы страшным расточительством! Как ты мог такое подумать? — он помолчал, затем покачал головой: — Нет, Алек, я ни за что не стал бы тебя убивать. Я рассчитываю, что ты будешь жить у меня долго и счастливо. Если станешь хорошо вести себя и выполнять мои требования, твоя жизнь на самом деле, может оказаться весьма приятной.
Алек вдруг почувствовал: вот он, шанс! Серегил часто хвалил его за умение разыгрывать из себя эдакого наивного юнца. Теперь он, используя эту свою способность, широко распахнул глаза и невинно спросил:
— Значит, Вы действительно не собираетесь убивать меня, илбан? И не потащите меня в койку?
— Даю тебе слово! Я и не думал ни о чём подобном. Знаешь, не все пленимарцы таковы, как те, с кем вам приходится воевать. Наши воины — да, они очень жестоки, но это специально отобранные и обученные люди. Я немного поездил по вашим землям, и могу сказать, что мы обычный народ, не так уж сильно отличающийся от вас. У тебя ещё будет время понять это. Сейчас же — отдохни, а завтра, после того как тебе снова принесут поесть, если будешь хорошо себя вести, я заберу тебя отсюда, и начнем знакомство с твоим новым домом.
— И каковы же будут мои обязанности? — спросил Алек, и тут же спохватился:- илбан.
Это становилось весьма утомительным.
— А ты оказывается, очень умный юноша. Возможно, ты даже сможешь помогать мне в моей работе.
— В занятиях алхимией?
— Да. Думаю, в своё время ты будешь мне очень полезен.
Алек взял миску и опустился на колени, чтобы поставить у ног Ихакобина.
— Благодарю за еду и за Ваши добрые слова, илбан. Теперь, после Ваших слов, мне гораздо спокойней.
Ихакобин взял Алека за подбородок и приподнял его лицо, чтобы выдеть глаза.
— Приятно слышать, Алек. Конечно, я не верю ни слову из всего этого, и тут твоя вторая ошибка.
Он просунул палец под гладкий металлический ошейник и шутливо подёргал за него:
— Тебе не уйти далеко с этой штукой на шее, мой скромный маленький ночной скиталец. Даже если ты срежешь эти рабские метки со своей кожи — ты будешь не первый, кто поступает так.
И потрепав его на прощание по щеке, Ихакобин поднялся и вышел вон. Охранники забрали стул и светильник, снова оставив Алека взаперти.
Он нащупал позади себя кровать и плюхнулся на неё с гулко колотящимся в груди сердцем.
Он назвал меня "ночным скитальцем"! Но откуда, во имя Билайри, он узнал?
Хаба.
Тьма не отпускала его. Серегилу грезились нежные руки, усмиряющие боль, так ласково прикасающиеся к его коже.
Хаба…
Прохладные пальцы скользили по его лицу. Теплые губы косались поцелуем. Напрасно он пытался открыть глаза. Сон… всего лишь сон!
Ему казалось, что он снова в своей постели на Улице Колеса. Он подставил щёку для нового поцелуя…
Алек. Тали…
Палец остановил его губы:
— Нет, хаба.
Нет, конечно нет. Алек никогда не называл его так…
Темнота вновь накрыла его, увлекая в свои глубины.
Хаба!
— Ты все еще валяешься в постели? — воскликнула Мидри, откидывая полог палатки: — Поднимайся же, хаба, вот ведь лентяй! Отец ждет на общей поляне.
Серегил лишь поглубже зарылся в одеяла, изо всех сил зажмуривая глаза и пытаясь притвориться, что ничего не слышит.
— Ну, пеняй на себя, обормот, — пригрозила сестра, исчезая.
Воздух уже нагрелся и был полон убаюкивающего звона цикад. По теням деревьев на ткани шатра он понял, что уже давным-давно рассвело. Он скинул с себя одеяла и вскочил, зная, что лучше не заставлять свою старшую сестру ждать слишком долго. Это Азриель или Иллина могли часами звать его или же войти и начать щекотать, чтоб он поскорее проснулся. Мидри же, скорее надавала бы ему оплеух.
"Опять без завтрака", — подумал он тоскливо. Разве что удастся подговорить кого-нибудь из теток или кузенов сунуть ему хоть что-то, пока не видит отец. Или можно стащить что-нибудь в одном из соседних лагерей: это стало в последнее время их новой любимой забавой.
Он надел длинную белую тунику и постарался как следует разгладить на ней все складки. Еще один повод для Мидри поругаться. Он показал язык воображаемой сестре, быстренько зашнуровал сандалии и наспех прочесал пальцами гриву длинных каштановых волос. С темно-зеленым сенгаи он обошёлся более уважительно. Когда тот был красиво и по всем правилам уложен вокруг головы, он чуть помедлил, затем изящно уронил его концы на левое плечо. Затем прижал пальцы к губам: щеки тут же обдало жаром воспоминаний о тайном поцелуе прошлой ночи — там, под покровом леса. У меня теперь есть возлюбленный!
Улыбнувшись, он откинул на спину концы сенгаи. Что ж, по-настоящему-то любовниками они пока не стали. Но даже если бы всё и произошло, Серегил, конечно, не стал бы демонстрировать это перед отцом, нося хвосты сенгаи, как полагается в таком случае — на плече.
