— Я знаю, где поблизости нас точно не потревожат, — сказал он.
Полынь отправил свою кобылку в ведомственные конюшни. Потом все-таки накрыл антидождевым куполом садового тролля: тот опять вылез из-за клумбы и долго, безмолвно пялился на нас круглыми глазами без бровей.
Мы втроем вышли на набережную реки Вострой, которая начиналась прямо за участком. Полынь поманил нас к лестнице, спускавшейся на воду. Внизу на слабых волнах покачивался магбот. Мы втроем запрыгнули в лодку, Ловчий кинул в пасть мясистого цветка восьмушку и, приложив татуировку к доске-навигатору, сказал: «Плавучий рынок».
— Вообще-то, туда пешком было бы быстрей, Полынь, — возразила Кадия.
— Всё под контролем, — пообещал куратор.
С того момента, как я спросила его об одноглазой женщине, он стал еще лаконичней, чем обычно.
Лодочка поплыла по вьющейся лентой реке. Под нами, в отражении глубокого неба, уже нарождался новый день — карминное зарево стирало зарёванную ночь, никак не желающую уступать место свежему, неопытному утру.
Мы не проплыли и ста метров, как прямо посреди Вострой Полынь попросил люминарию остановиться. Он перевесился через борт и пронзительно свистнул: резкий звук спугнул семейство уток, дремавших на воде.
Два удара сердца — и возле нас вынырнуло несколько ундин.
— Господин Пол-ы-ы-ынь! — восторженно заверещали они, фамильярно облокачиваясь о лакированные края магбота и весело шлёпая хвостами по воде.
— Привет, — кивнул куратор, а русалки уже, хихикая, дергали его за мантию, волосы и амулеты.
Мы с Кадией угрюмо переглянулись. У нас с ундинами были натянутые отношения — как и у всех представительниц женского пола. Нас чешуйчатые девахи предпочитала царапать и топить.
Полынь отцепил от себя остренькие пальцы обнаглевшей русалки и попросил:
— Нам бы уединенное место — ненадолго. Можно к вам в гости?
— Ну как тебе отказать, пупсик! — зажеманились ундины, а Кадия раздраженно закатила глаза.
Полынь создал вокруг магбота непробиваемый воздушный пузырь. Тотчас пятеро русалок резко дёрнули лодку за борта — и магбот уверенно пошел на дно.
Кадия, я и цветок люминарии негодующе ахнули, но Полынь объяснил:
— Время ценно. А это самое близкое из сухих мест.
— Тебя в собственных словах ничего не смущает? — уточнила я, пока мы плыли вертикально вниз — мимо келпи и ойек, ундин и рыбок, утонувших телег, зацепившихся за подводные ивы, и бесчисленного множества золотых монет — подношений туристов — висящих в волшебных ундиньих капельках, будто золотые фонари.
Вскоре вектор движения сменился: ундины потащили нас вбок. Мы достигли стены речного русла, и в ней — сюрприз — оказался проём, закрытый магическими бирюзовыми водорослями. Ундины, ласковые грузчики, протолкнули нас сквозь эту штору, а сами остались снаружи, посылая воздушные поцелуи. По ту сторону водорослей воды не уже было… Кроме той, что стекала с дна магбота.
Воздушный пузырь лопнул, и мы по очереди вылезли из лодки. Я оглянулась: судя по ошалелому оскалу люминарии, плотоядный цветок впервые подвергся столь наглому похищению.
Мы оказались в помпезной комнате, похожей на слащавый гостиничный номер.
Вся она была какая-то розово-фиолетовая с редкими вкраплениями синего и золотого. В серебряном ведерке у огромной кровати лежали кусочки льда с замороженными бутонами роз. В углу помещения стояла фигурная ванна, засыпанная лепестками. На стенах висели фривольные картинки.
— Ты нас что, в бордель привёл, «пупсик»? — обалдела Кадия.
Полынь уже деловито прошел к деревянному бюро, достал оттуда пачку бумаг и перья.
— Ундины в Шолохе держат несколько таких зачарованных комнат, — сказал куратор. — Их снимают те, кто не хочет, чтобы их нашли. Приватность гарантирована. Власти не знают про русалочий бизнес: иначе были бы налоги, проверки… Я однажды помог неофициально отловить тритона-убийцу, который резал высокопоставленных клиентов и, кхм, их спутниц — и с тех пор ундины позволяют мне иногда тут работать и проводить встречи.
— А почему бы тебе тогда тут не ночевать вместо своего кабинета? — спросила я, дивясь богатству обстановки.
Куратор задумался на мгновение:
— Брезгую.
И, все втроем с опаской покосившись на кровать, мы плюхнулись на пол. И стали разбираться с фактологией.
— Нашей теорией можно торговать на воскресном рынке в Играде, — вздохнула я, ставя в тетради очередной знак вопроса. — Очень уж похожа на кнасский кружевной платок: дыр в ней явно больше, чем шитья.
— Ага, и по́том тоже заставляет обливаться, — Кадия смахнула капельку, выступившую на лбу.
В подречных апартаментах жарило не по-детски, но я не берусь сказать, что тому виной: наши опасные догадки, таинственный бордельный микроклимат или пустынная Мудра, с каждой фразой всё уверенней закрадывающаяся в разговор.
Полынь отложил блокнот, просунул писчее перо в одну из серег на ухе и подлил нам знаменитого русалочьего кофе: жемчужного-черного, с чешуйками сахара на дне и тонким ароматом соли. Смотреть на него было приятнее, чем пить, но в четыре часа утра не время привередничать.
