Мой прадедушка Магеллан стал театральной мышью. Со временем он полюбил театр, хотя часто смеялся над театральным морем.
– Что это, эти пыльные тряпки, эти измазанные краской картонки? Они выдают этот хлам за море? Кого они хотят обмануть?.. Лучше бы направили в зрительный зал вентилятор. Устроили бы им настоящий ветер, набросали бы им соли и песка в волосы! Вот это было бы море!.. Да, я знаю, что поливать зрителей из шланга не разрешено по правилам безопасности… И вода из водопровода – это же не море, это просто вода…
Но всё же мой прадедушка Магеллан никогда не пропускал морских сцен в спектаклях. И потом, именно он нашёл это место на крыше, где после дождя в сумерки видно море и пароход с трубами. Видно самое настоящее море – за сотни километров от морского побережья.
Однажды на спектакле море сломалось – запутались тросы там, наверху. Тенор, моряк у штурвала, уже пел свою песню про южный ветер, а волны за его спиной не шевелились. В этой опере тут нужно, чтобы поднималась страшная буря, и в оркестре уже слышалось приближение шторма, а в декорациях – полный штиль! Монтировщики дёргали канаты так и сяк, ничего не получалось, и они понимали: до конца сцены слишком мало времени, чтобы лезть наверх…
И тут они увидели мышь. Маленькая мышь поднималась так ловко, будто канат не уходил под самую вышину потолка! Эта мышь кое-что понимала в узлах, поэтому там, наверху, она живо разобралась, в чём дело. Мышь не была юной, но зубы у неё были ещё крепкие, и она сразу же взялась за нужный узел.
Моряк пел свою песню и не подозревал о том, что где-то наверху под потолком маленькая мышь перегрызает канат. И только певец взял свою самую верхнюю ноту – море ожило, волны задвигались, оркестр заиграл громче, громче! Загремел гром, засверкала молния, и появился ужасный, чёрный, с багровыми парусами корабль-призрак!
Все не спускали глаз с корабля. И только монтировщики видели: маленькая мышь перегрызла трос и спасла театральное море.
…Не думаю, что прадедушка Магеллан намеренно рисковал своей жизнью. Наверное, он был уверен, что сумеет зацепиться, сделать кувырок в воздухе и поймать нужный трос. Но он уже давно не лазал по высоким мачтам, и мышцы его ослабели.
Публика аплодировала певцу и эффектной сцене. А там, за кулисами, разбился мой прадедушка Магеллан – погиб, спасая ненастоящее, игрушечное море из картона и пыльной ткани.
И вот что я думаю. Почему он бросился спасать театральное море? Он же всегда смеялся над ним, говорил, что оно ненастоящее! Ничего бы не случилось; бывают же ошибки в спектаклях. Всё бы исправили, и в следующий раз…
Подвиг это или бессмысленная глупость? Я долго думал об этом. И решил, что всё дело в музыке. Прадедушка Магеллан полюбил музыку почти так же сильно, как и море. А музыка – такая сила, которая способна превратить куски раскрашенного картона и ткани в настоящее море.
…Внизу, в городе, зажглись фонари. И я опять стал маленькой и немножко мокрой мышью на крыше театра. Услышал гудящие в пробке машины, увидел тяжёлый клюв чайки прямо над своей головой и поскорее убрался обратно на чердак.
– Ну, и чего там? Опять на крыше болтался? Вот свалишься когда-нибудь! – говорит мне Том, младший братец. Никакого уважения.
Ничего в нём нет от принца Тамино! Настоящий разбойник. Они с Пам носятся по театру, им дела нет ни до какой музыки. Том знает все ходы в столовую для артистов и в театральный буфет, а Пам – все зеркала. Как она любит зеркала! Надо сказать, она и правда очень хорошенькая мышка – гладкая шёрстка, глазки блестят, коготки как серебряные…
– Тео! – говорит мне Том однажды утром, – похоже, у нас проблемы.
– Чего ещё?
– Случился ужас. Пам увидела балет!
– Ну и что?
– Как что! Иди посмотри на неё!
Я-то подумал сперва, что Том говорит ерунду. Какой может быть ужас, если балет? А потом увидел сам.
…Пам стояла у зеркала (у нас дома стоит осколок настоящего большого зеркала из фойе театра). К зеркалу кто-то прикрепил зубочистку. Пам кладёт на неё передние лапки и тянется изо всех сил, стараясь встать на самые коготки! И самое ужасное – она пытается втянуть свой пушистый животик!
Том толкнул меня в бок, я его, и мы оба вылетели в коридор. И там уже мы с ним расхохотались.
– Ну, какова? А нос, ты видел, как она задирает нос к потолку?
– Да, а пуанты! Ты видел, как она встаёт на пуанты?
Я попробовал встать на коготки задних лапок, как балерины встают на пальцы. Не понимаю, как они это делают! Я упал, и мы с Томом опять покатились со смеху, а потом я спросил:
– Как это она так? И неужели она раньше не видела балет, почему именно сейчас?
– Она видела, ты же ей показывал спектакли. Она тогда ничего не поняла, потому что рядом было зеркало, и она разглядывала только себя. А тут она увидела не спектакль, а репетицию.
– Первый раз?
– Ну да! Раньше мы пробегали мимо репетиционного зала, а там в коридоре тоже зеркало – ну, и Пам даже не заглядывала в дверь! А тут я ей сказал – посмотри! Сам же и сказал…