— Встанешь ли ты в ряд с другими, кто борется за всеобщее благо?
Благо… благо… благо?
Мир вокруг стал проясняться. Теодор заставил себя напрячь спину и сесть, не откидываясь на спинку кресла. Пар из кружки под потолком куда-то стремительно рассеялся, но тепло не покидало кабинета. Он сел и, будто вылезши из воды, потряс головой.
— Простите, директор, сэр, но что такое — общее благо?
Дамблдор отставил кружку на каменную тумбу, покрытую рунами, и мигом она оттуда исчезла. Вздохнул и поднялся.
— Это хороший вопрос, мистер Нотт. Может, у вас есть догадки?
— Вы стремитесь к тому, чтобы маги всего мира жили в процветании?
— Хорошая попытка. Может быть, ещё есть идеи?
Теодор почувствовал раздражение. Сонливость сняло, как рукой, и почему-то ему казалось, что она возникла не просто так.
— Очистить мир от радикалов и направить в светлое будущее?
— В какой-то мере… Не буду заставлять вас мучиться, мистер Нотт.
Дамблдор обернулся. Взгляд его глаз был холодным и колким.
— Всеобщее благо — это путь в будущее человечества. В мир, где маги и магглы будут жить вместе, рука об руку приближая общество справедливости и равенства. Где не будет бедных и богатых, каждый будет получать по потребностям и давать по способностям. Где не будет презрения по цвету кожи или языку, по росту, возрасту и числу чистокровных предков.
Невидимая волна вжала его, прижала, заставляла думать о том, чтобы закрыть уши руками.
— Я не увижу этого мира сам, но хочу, чтобы моё дело продолжалось, мистер Нотт. Чтобы у него были наследники, что смогут переступить все тонкие красные линии, которые не хватило духу сломать мне. В Британии и по всему земному шару!
— Вы хотите… — он едва не закашлялся — так сухо было во рту, — вы хотите разрушить Статут?
— Статут устарел, и магглы цивилизованных стран не сжигают ведьм и еретиков. Мы должны помочь им принести цивилизацию во все народы, поднять и развить их, как начинали делать наши отцы. Африка, Азия, Америка — цивилизация пришла туда благодаря нам, британцам! И мы можем и должны сделать так, чтобы все народы мира стали с нами на одну ступень. И тогда мы, маги, будем первыми среди равных и равными среди первых.
— Магглолюбство…
— Чушь!
— Тёмный лорд…
— Запомните, Теодор, — в голосе Дамблдора прорезалась сталь, а на его плече возник Фоукс. — Когда в товарищах согласья нет… на лад их дело не пойдёт. И выйдет только мука! Наш первый шаг — мир, а затем — весь мир. И этот шаг будете делать вы.
Во вспышке, яркой, как языки пламени, он исчез, оставив после себя тяжёлое ощущение магии, рассеянной вокруг. Теодор поплёлся в спальню. Половину ночи он осмыслял о том, чего хочет Дамблдор, а вторую половину видел кошмары.
Теодор не посещал квиддичные матчи нового школьного сезона. Нескольких игроков Гриффиндора Амбридж отстранила, и они проиграли Хаффлпаффу, который не мог быть и не был сильнее, чем команда Джонсон в начале года. Причина этого была в провокации от Малфоя, который, казалось, совершенно перестал чего-либо бояться. Он нарывался на бесконечные конфликты, в которых ему доставалось самому, каждую неделю несколько раз являлся в Больничное крыло, а вечерами в спальне, когда оставался там один, плакал.
Теодор случайно стал свидетелем этого: ему нужно было сменить испачканную шутниками рубашку, кто-то из студентов оставил ловушку в одном из кабинетов в подземелье, поставив там простенький патефон с записью голосов, а на дверь сверху — банку с краской. На волосы она не попала, а вот на рубашку и брюки…
Малфой лежал лицом вниз и судорожно всхлипывал. Его спина в белой рубашке сотрясалась при каждом всхлипе, было видно, как ему плохо — но Нотт не стал нарушать одиночество Малфоя. Тот сам обернулся на шум.
— Тебя когда-нибудь пытали? — спросил он тихим голосом, заставив Теодора вздрогнуть. Волосы Драко были растрепаны, глаза в неярком свете казались краснее, чем цвета Гриффиндора, а кожа — бледной, как у призрака.
— Нет.
— А меня пытали. Он пытал. За то, что мои родители потеряли какой-то Его дневник! Я не могу спать, я не могу есть. Я хочу, чтобы он исчез, и чтобы всё было по-прежнему. Как в детстве!
— Бойтесь своих желаний, Малфой, они имеют свойство исполняться, — спокойно ответил ему Теодор, глядя в глаза.
Драко отвернулся и уткнулся лицом в мокрую подушку. Теодор взмахнул своей старой палочкой, высушивая ткань под его лицом, и тот что-то буркнул.
Сам Нотт отправился дальше. Слова Дамблдора уже не первую неделю не выходили из его головы. Директор казался безумцем, безумцем идеалов — но то, что он сказал, чем-то цепляло Теодора. Чем-то, что считал правильным и он сам. Отмена бедности, отмена презрения, что так ярко проявлялись на первых двух нынешних курсах Хогвартса, но зачем для этого нужно было родниться с магглами? Для чего? Это было ему чуждо.
