Он вошел в ресторан, расплывшись в улыбке, и, отдав свой воображаемый плащ и цилиндр воображаемой гардеробщице, сказал:
— Bonsoir, mademoiselle. Tout va bien?[49]
Я с поклоном ответил:
— Bonsoir, Monseigneur. Votre Altesse nous fait une très grand honneur[50].
— Ah, Henri-Paul, comment allez-vous?[51]
— Très bien, Monseigneur, merci[52].
— Et madame votre femme, comment va-t-elle?[53]
— Très bien, Monseigneur, elle vous remercie[54].
— Et les chers enfants?[55]
— Très bien, Monseigneur, merci[56].
— Tiens! C'est votre fils!.. Comment vous appelez-vous, monsieur? Frédéric? Comme votre grand-père! Mon grandpère aimait bien votre grand-père. — Dites Henri-Paul, j'ai démandé des converts pour trois personnes. Serait-ce encore possible d'ajouter un quatrième? J'ai invité Monsier de Montmorency. Ca vous gênerait beaucoup?[57]
— Pas du tout, Monseigneur. Monsieur le duc est arrive et Vous attend. Si Votre Altesse aura la bonté de me suivre[58].
Чарльз был взволнован; он опять зарделся, но теперь по-другому.
— Monsieur le professeur, может быть, позовем Элоизу, чтобы она посмотрела? Она сидит там, ждет меня.
— В самом деле! Ну-ка, я ее позову… Поддайте жару, Чарльз! Смелее! Элоиза, мы играем одноактную пьеску. Хотите быть зрителем?
Я описал место действия, сюжет и действующих лиц.
Чарльз превзошел себя. Положив руку мне на плечо, он сказал, что мать впервые привела его в этот ресторан, когда ему было двенадцать лет. Правда ли, что у нас подают блюдо, названное в честь его матери? По дороге к столу он заметил среди посетителей приятельницу (Элоизу).
— Ah! Madame la Marquise… chère cousine![59]
Элоиза со словами «Mon Prince!» сделала глубокий реверанс. Он поднял ее и поцеловал ей руку.
За столом он извинился перед своими гостями за опоздание:
— Mes amis, les rues sont si bondées; c'est la fin du monde![60]
Герцог де Монморанси (я) заверил его, что он не опоздал ни на минуту. Наша сценка подошла к концу. Элоиза наблюдала ее, широко раскрыв глаза от удивления. Она не усмотрела в пьесе ничего смешного. Она медленно встала, обливаясь слезами. Она обняла брата и с жаром поцеловала. Мне же достался только взгляд поверх его плеча, зато какой взгляд! Она меня не видела, но я-то видел ее.
— Чарльз, — сказал я, — на следующем уроке я устрою вам экзамен по трехлетнему курсу французского. Уверен, что вы его выдержите отлично, и наши уроки закончатся.
— Закончатся?!
— Да. Учителя — как птицы. Наступает пора, когда надо вытолкнуть птенца из гнезда. Теперь вы должны посвятить свое время американской истории и физике, а я их преподавать не могу.
В следующую пятницу мы с Элоизой встретились, чтобы пойти в кондитерскую. В то утро она не была ни десятилетней, ни графиней Акуиднека и прилежащих островов. Она была во всем белом, но не в теннисном белом, а в белом как снег. Она была другая — не Джульетта, не Виола, не Беатриче — может быть, Имогена, может быть, Изабелла. Она не взяла меня за руку, но не оставила сомнений, что мы настоящие друзья. Она шла потупясь. Мы сели, как обычно, за дальний столик. Элоиза сказала:
— Сегодня я выпью чаю.
Я заказал ей чаю, а себе кофе. Но молчать с Элоизой было так же приятно, как разговаривать. Я предоставил выбор ей.
— Вчера вечером гостей не было. За столом Чарльз отстранил Марио и сам подал маме стул. Он поцеловал ее в лоб. — Она посмотрела на меня со значительной улыбкой. — А когда он сел, то сказал: «Папа, расскажите мне про вашего отца и мать и про свое детство».
— Элоиза! А вы уже собирались поговорить с ними об эскимосах?
— Нет, я собиралась расспрашивать их о Фенвиках и Коноверах.
Мы оба рассмеялись.
— Элоиза, вы ангельское дитя!
Она посмотрела на меня с удивлением.
— Почему вы так сказали?
— Просто с языка сорвалось.
Несколько минут мы молча пили чай и кофе, потом я спросил:
— Элоиза, какой вам представляется ваша будущая жизнь?
Она опять посмотрела на меня с удивлением.
— Вы сегодня очень странный, мистер Норт.
— Нисколько. Все тот же старый друг.
Она на мгновение задумалась, потом сказала:
— Я отвечу на ваш вопрос. Но вы должны обещать, что никому об этом не скажете.
— Обещаю, Элоиза.
Она положила руки на стол и, глядя мне в глаза, сказала:
— Я хочу уйти в монастырь, стать монахиней.
Я чуть не задохнулся.
Она ответила на мой безмолвный вопрос:
— Я так благодарна Богу за папу и маму… и брата, за солнце, и море, и за Ньюпорт, и я хочу посвятить жизнь Ему. Он покажет мне, что делать.
Я смотрел на нее так же серьезно, как она на меня.
— Элоиза, я и по отцовской, и по материнской линии — неисправимый протестант. Извините меня за этот вопрос, но разве нельзя выразить благодарность Богу, оставшись в миру?
— Я так люблю папу с мамой… так люблю Чарльза, что, чувствую, эта любовь помешает мне любить Бога. Я хочу любить Его больше всех и хочу любить всех на свете так же сильно, как мою семью. Я их слишком люблю.
И по щекам ее потекли слезы.
Я не шевелился.
