Фауст появился в поле моего зрения, полностью закрыв Бастиана. Он уперся своими толстыми, покрытыми татуировками руками по обе стороны от меня, приблизив свое лицо к моему. Я часто задавалась вопросом, удосужится ли кто-нибудь когда-нибудь научить этого человека, что такое личное пространство.
— Если мы позволим тебе встать с этой кровати прямо сейчас, никто не знает, что ты натворишь. Ты подвергнешь опасности каждого человека в этом доме, может быть, даже всю стаю. Ты этого хочешь? Ты хочешь, чтобы Кейт была в опасности? Потому что она прямо внизу, следит, чтобы у тебя было что поесть, когда ты не психуешь до чертиков. Тебе нужно перестать вести себя как ребенок и подумать.
— Я едва ли достаточно сильна, чтобы сразиться с тобой, не говоря уже о том, чтобы причинить вред оборотню.
— Ты сейчас не совсем в себе, — сказал он.
— Что это значит? — Меня тошнило от его расплывчатых ответов. Я не представляла опасности для этой стаи и Кейт. Я бы никогда не причинила ей вреда.
— Мы должны дождаться…
— Нет! — Я зашипела. Фауста это нисколько не смутило. — Мне нужны ответы прямо сейчас. Что произошло, пока меня не было? Почему ты запер меня в этой комнате, как какого-то пленника? Я думала, мы покончили с этим, Фауст.
Он моргнул, глядя на меня, его глаза метались между моими с выражением растерянной сосредоточенности, как будто он пытался решить, стоит ли ему просто объясниться сейчас и избавить себя от множества проблем, которые я была готова ему доставить. Я думала, он снова откажется, но он удивил меня, когда глубоко вздохнул и отпустил меня. Он откинулся назад, и только сейчас я поняла, что он оседлал мою талию.
— Кое-что произошло, пока мы были под посольством. Есть вещи, о которых твоя мать решила тебе не говорить…
— Моя мама? — Спросила я, перебивая его, широко раскрыв глаза. — Она тоже здесь? Она с Шоном?
Мне было интересно, знала ли она, что Шон все еще жив. Она никак не могла знать об этих клетках и о том, что они с ним делали. Элоди, возможно, напивалась до бессердечного ступора, но она любила своего сына. Она также любила меня, по-своему, по-идиотски.
— Сосредоточься, — коротко сказал он. — Мне нужно, чтобы ты сосредоточилась на том, что я говорю, потому что, когда Атлас и Август вернутся, нам всем нужно обсудить, что будет с тобой дальше. Я не валяю дурака. Ты должна знать, насколько это серьезно. То, что там произошло…
— Тогда выкладывай это, черт возьми! — В отчаянии откинув голову на подушку, я ждала. Он свирепо посмотрел на меня, но я уже привыкла к его презрению, и оно больше не производило того эффекта, на который он надеялся.
— Ты гибрид, — сказал он прямо. В комнате воцарилась тишина. Я ждала кульминации или ухмылки. Я ждала, что теперь, когда ему удалось привлечь мое внимание, он скажет мне правду. Но он просто смотрел прямо на меня, не мигая, с ровно бьющимся сердцем. Мои губы приоткрылись, но с них не сорвалось ни звука. Я была в растерянности. Поэтому он сказал: — Нет, я не вешаю тебе лапшу на уши. Ты гибрид — возможно, первый и единственный представитель своего вида. Нечто среднее между оборотнем и вампиром.
— Это невозможно… В этом не было никакого смысла. Такого просто не может быть.
— Неужели? — Протянув руку, он снова положил ладони на мои щеки, не сводя моих глаз с него. — Вспомни посольство, Сиренити. Что произошло после того, как ты нашла Шона?
Я не могла пошевелить головой, но мой взгляд метнулся через его плечо на Бастиана, хотя я знала, что здесь он на стороне Фауста. По какой-то причине колдун утешал меня, и не только физически. Он наказал меня эмоционально, и я неохотно поверила, что он не хотел причинить мне боль. Я уставилась в эти фиолетовые глаза и попыталась вспомнить.
Крепко зажмурив глаза, я попыталась сосредоточиться. Я порылась в своих воспоминаниях о той ночи, возвращаясь по своим следам. Все было как в тумане, когда я вспомнила, как вбежала в разрушенное здание. Я вспомнила, как парни из засады напали на меня сквозь пламя, а потом… а потом пол под нами рухнул. Потом я нашла Шона…
Бетон, стекло и стальные прутья. Была кровь и хруст костей.… Я помнила, как кричала. Гортанный крик, который исходил от боли, настолько невообразимой, что хотелось просто свернуться калачиком и притвориться, что тебя не существует. Но это были не мои крики, и не крики Шона тоже. В той опустошенной лаборатории были запахи. Человеческие запахи. Разлагающиеся мертвые тела. Порох, бензин и рвота.
Это нахлынуло волной. Мои руки дернулись, преодолевая ограничения, от необходимости поднести ладони к лицу. Я вспомнила, как смотрела, как мои собственные ногти превращаются в массивные черные когти, покрытые кровью и плотью. Было отчетливое ощущение, что я разрываю толстый кевлар насквозь, и звук, с которым рвется кожа мужчин, когда я разрываю их на части.
