Чем дальше длилось лечение, тем длиннее становились паузы на отдых, и когда последний пациент — женщина лет двадцати пяти очнулась прямо во время процедуры, Никита ещё сумел скомандовать:
— Замри! — Проконтролировал, что узор отработал весь комплекс, и просто вырубился, упав бы на пол, если бы не полковник, подхвативший его на руки.
— Вот чёрт. — Батин бережно отнёс его на кушетку, положил, и оглянулся на начмеда, стоявшего со священным огнём в глазах. Словно опомнившись, он метнулся к Никите, померял пульс, проверил температуру, и зрачки.
— Переутомление. Надо ему дать бульону, да отдохнуть. — Ничего более сказать не могу. Не лечил никогда колдунов.
— Да и у меня опыт так себе. — Проворчал полковник, и обернулся на звук открываемой двери. –?
Генерал вошёл в палату отметив сразу, что в ней стоит только одна кровать, на которой находилась лейтенант Зорина, хлопающая глазами, и явно «грея уши».
— Что тут у вас?
— Так вылечил всех, парень, да вон, вырубился, как стоял. — Доложил полковник. — Видать на остатках сил держался, а когда закончил лечить Зорю — всё. Полёг как озимые. Едва успел. подхватить.
— Мы можем что-то сделать? — Генерал — лейтенант Заботин оглянулся на начмеда.
— Укрепляющее точно не помешает. Бульон, да чаю сладкого.
Генерал обернулся в сторону адъютанта, стоявшего в дверях.
— Гриша, обеспечь.
И без паузы, старший лейтенант куда-то делся, словно растворился в пространстве.
Когда Никита очнулся, он находился в небольшой комнате, рядом стоял стол, на котором горела настольная лампа, и в свете её видно женское лицо, склонившееся над какой-то книгой. Рядом стоял поднос, накрытый салфеткой, и электрический чайник.
— Я где?
— Ой, мамочки. Ты проснулся. — Женщина словно подброшенная пружиной, подскочила, и потрогав ему лоб, метнулась к столу, и пододвинув стул, поставила на него поднос. — Вот, поешь. Бульончик тебе сварили, да чаю. Она налила в чашку бульон из термоса, помогла Никите сесть, и поднесла чашку к губам. Пей миленький. Пей. Если ещё захочешь, ещё приготовим. — Говорила она негромко, словно ворковала, и всё время её руки, словно жили отдельной жизнью. Что-то поправляли, перебирали, оглаживали и одёргивали. Но внимательно отслеживая все движения Никиты, она сначала напоила его бульоном, затем, вытерла губы салфеткой, и налила чая с мёдом.
Наевшись и напившись, Никита под воркование женщины как-то сам собой уснул, свернувшись калачиком, и проспал до утра, разбуженный солнечным лучом, пробравшимся в щель между занавесок.
Он какое-то время осознавал надпись, появившуюся в поле зрения:
— Ну и ладно. — Он кивнул сам себе, и встав с кровати подошёл к окну, за которым виднелся забор, и шла обычная жизнь войсковой части. Сновали люди в форме, ездили машины, и время от времени раздавались приглушённые стёклами звуки маршевой музыки, и объявления по громкой связи.
Никита оглянулся в поисках сантехнических удобств, и сразу обнаружил распахнутую дверь, за которой оказался фаянсовый друг, и душевая комната.
Приведя себя в порядок, и одевшись, Никита вышел в коридор, и сориентировавшись пошёл на выход, где его перехватила медсестра, и потащила сначала к начальнику медчасти, а после того как тот дал заключение что с ним всё в порядке, его повели в штаб на аудиенцию к генералу.
