Форма, сапоги, и даже боевая сабля, ждали его в вертолёте, и ничего не спрашивая Никита стал переодеваться, сложив костюм обувь и портфель в специально подготовленный мешок.
Саблю он носил на плече, как длинный зонт, и вытащив из ножен проверил лёгкость хода, заточку, и выглянул в окно. Вертолёт уже вылетел за пределы Москвы, и двигался с максимальной скоростью под триста пятьдесят километров взяв курс на Щёлково.
Там, на аэродроме Чкаловский он с сопровождающим пересели в Ил-38, и на нём летели ещё три часа, пока не сели на каком-то аэродроме, где вновь пересели на борт Ми-8МТВ, с полной боевой загрузкой, и тот взлетев по-боевому, встал на курс.
Майор, сопровождавший Никиту, ничего не объяснял, а ему самому и так всё было понятно. Нашли интересный объект, сунулись и отхватили, и вполне возможно, что попытались сунутся ещё раз, пока в чью-то светлую голову не пришла мысль пригласить на праздник некоего комсомольца.
Вертолёт сел за внешним кругом оцепления, в котором стояли даже бронетранспортёры, и боевые машины пехоты. Никита понял, что по тревоге подняли какую-то войсковую часть, не особенно разбирая принадлежность и не беспокоясь вопросами секретности, что косвенно говорило об степени возникших проблем.
Ориентируясь на флаг с красным крестом, Никита дошёл до самой большой палатки, и не глядя на суету медиков прошёлся вдоль раненых.
К сожалению, двум уже помочь было нельзя. Разорванные внутренности, и перерезанное горло у лейтенанта, и располовиненое тело у капитана.
Найдя самых тяжёлых, Никита сразу стабилизировал их, и подлечил, закрыв самые крупные кровотечения, убрав наиболее тяжёлые травмы. Остальных уже обрабатывали зелёным гелем, так что можно было надеяться, что они доживут до его возвращения.
На выходе из полевого госпиталя он столкнулся с генералом Заботиным, который сразу подхватил Никиту под руку и потащил к другой палатке, где располагался штаб.
