— Я вернусь к отменнейшей моей аналогии, — подхватил Никанор Никанорыч, — Ребенок растет, развивается, равно как и усложняется, развивается дорога, по которой он ковыляет. Или правильнее сказать, уже не ковыляет, твердо шагает и переходит на бег. То, что вчера было опасностью, сегодня — сущая безделица. Для молодого человека уже не страшен фрукт аки, он умеет его готовить и знает возраст плода, когда тот безопасен. И нож тоже нашел широчайшее применение, без того, чтобы стать орудием саморазрушения, — он вскинул брови, — То есть опасности являются таковыми в определенных условиях, временных эпохах, этапах развития нашего чада.
Лилиана снова высказала мою мысль:
— Справедливо будет сказать, что в жертву на определенном этапе приносятся лучшие, ярчайшие, чтобы остальные подтянулись до необходимого уровня, чтобы научное открытие перестало быть угрозой.
Некоторая картина начала складываться в моей голове. Она была неприятной, пугающей, все эти "необходимые жертвы", "один ради всех", однако, угадывалась в ней логика, события с самого первого дня выстраивались в ряд. Не допустить, защитить абстрактного ребенка, которому и дела-то нет до всех этих разбросанных опасных безделушек: фруктов и ножей. Вот только несколько вопросов по-прежнему оставались открытыми, нерешенными.
— Я так понимаю, что я попал в этот выдающийся список со своей нейронной сетью?
Лилиана кивнула, скрестив на груди руки.
— Именно так, — она помолчала, словно раздумывая, стоит ли ей продолжать. — В модели нейронной сети, разработанной вами, имеется несколько опасных принципов, которые в приложении к моделям искусственного интеллекта, применяемые в отечественном ВПК, могут иметь катастрофические для человека последствия.
Я усмехнулся.
— Чересчур интеллектуальная нейронная сеть?
— Я бы сформулировал иначе, — ответил Азар. — Чересчур слепая и логичная интеллектуальная нейронная сеть. Некоторое время спустя, буквально два-три десятка лет, это перестанет быть проблемой. Похожих решений, будет несколько, равно как и средства их контроля подтянутся до необходимого уровня. Говоря языком любимейшей вашей литературы, Азимовские законы робототехники "не навреди", будут формализованы и реализованы.
— Речь о том, что ребеночек наш, весьма уже самостоятельный, еще не дорос, к сожалению, до вашего открытия, — добавил лучезарный Никанор Никанорыч. — Надеюсь вы простите мне мою аналогию, но я бы сказал, что он пока на уровне Анатоль Саныча. Подрастет, конечно, никуда не денется, но рановато ему пока играться с функциями времени.
По касательной пронеслась мысль. Я не озвучил ее немедленно, отложил очевидный, незаданный вопрос: на кого работала служба с такими возможностями и полномочиями? Вместо этого у меня вырвался другой, более личный:
— И что же, никогда не случалось так, что ученый избегал вас? Что вы упускали своего подопечного?
Я говорил это глядя в пол и не услышал ответа. Молчание было куда красноречивее любого ответа.
— Вы ошибочно воспринимаете это некоторой прихотью здесь присутствующих, — выдержав паузу сказал Азар. — Это не так. Как бы пафосно и зловеще это ни звучало, я был назвал нас непреложным и неизбежным законом. Постулатом.
— Закон, которому подчиняется процесс, — вспомнил я наш старый спор с Азаром в третьем доме.
— Или наоборот, — подтвердил он.
Повисло молчание, и я почувствовал внутренний тремор. Это пояснение в третьем лице, словно обсуждали мы кого-то отдельного, киноленту или воспоминание, ведь касалось меня в непосредственную первую очередь. Я ведь не в роли наблюдателя выступал за "непреложным" этим законом. Я был той самой "необходимой", сакральной жертвой, которую живоописали мне гостеприимные хозяева.
Мысли мои заметались, задрожали пальцы. Я живо представлял себя на плахе, в обществе палачей, к которым явился я в день казни для консультации. Впрочем, можно ли было к ним не явиться?
— А п-почему кстати ученые? — нервически отозвался я, — Ведь эти опасные фрукты, ножи, встречи, речь может идти о сумасшедшем политике, вовсе не человеке науки. Ведь кнопки, которые приводят к страшным последствиям нажимают именно они, они принимают решения об атаке.
— Прежде всего потому, что наличие катастрофического оружия у диктатора, либо его вернейших главнокомандующих, это слишком поздняя точка вмешательства. Мы вступаем раньше. Вторая же причина состоит в том, что к моменту появления некоего серьезного опасного научного открытия у диктатора, оно несет в себе весьма локальную угрозу, до которой нам нет дела.
— Статистика — весьма страшное слово, однако, применение ядерной бомбы, как примера, о котором вы подумали, в границах отдельно взятого среднего государства, нанесет безусловный вред, но статистически не станет действительной опасностью для ребенка в целом. Он продолжит идти.
Снова пауза. Я не думал уже о других, незаданных вопросах. Меня накрыло ощущение, что разговор подходит к логическому, зловещему концу. Будто бы не о чем было больше разговаривать, хотя в действительно я не успел даже скомпоновать, структурировать в голове услышанное.
