Ильдар Гаязыч снова помолчал. Потом сказал, что могу я рассчитывать на четыре-пять лет, в течении которых подводящая меня память будет только досаждать, но еще не откровенно мешать, хуже будет дальше. Убедившись, что я все еще молчу, он вдруг попросил прощения за такое свое скачкообразное поведение, ведь понимает он, что речь ведет о неизлечимом диагнозе, но потерял человеческое ощущение оттого, что диссертация его и исследование на этой находке строятся.
— Спасибо, что позвонили, — ответил я спокойно.
В тот момент, вспомнив, что в комнате у меня находится Маша, я проклял его за то, что он не дождался понедельника.
— Если вы не возражаете, а, впрочем, если возражаете — все равно, я бы хотел закончить этот разговор. Продолжим на следующей неделе.
Он снова принялся торопливо извиняться, говорить, что не знал, как преподнести. Дальше я не слушал, повесил трубку и выключил, по-моему, телефон. Костыль мой стоял тут же, я оторвался от обувной полки и тяжело оперся на него.
Вместо того, чтобы вернуться в комнату к Маше, я прошел на кухню. Света я не включал, вошел в полумрак, отблескивавший на углах стола, холодильника и табуреток всполохами света, проникающими из коридора и окна. Взгляд мой блуждал, обегал бесцельно табуретки, притаившуюся под подоконником батарею, раковину, навесные ящики гарнитура, которые сам я вешал, доставшиеся мне после размена. Я зацепился взглядом за пустой подстаканник, стоящий у раковины. Неужели все это я забуду, оно исчезнет, вымарается из моей памяти, оставив меня пустым, как брошенный кокон? Мне вспомнились детские мысли о смерти, которые долго и слезно переживал я. Что нельзя, невозможно ведь, чтобы раз и все. Эти думы успешно прогоняются, заталкиваются куда-то вглубь, но иногда жизнь внезапно извлекает их на поверхность, напоминает неприятнейшим, ужасающим в обыденности своей способом. Четыре-пять лет.
Я подошел к окну, отдернул тюль и открыл форточку — внутренняя была приоткрыта, так я отворил и внешнюю. Меня обдало холодным зимним духом. Стекло было чистым, я смотрел сквозь двойную раму на вечер, голые деревья и нарезанные сплетением веток клочья многоэтажек, дорог, машин и фонарных столбов. За однообразный этот, родной пейзаж, держался я, цеплялся дрожащим взглядом. Все теперь казалось мне ускользающим, растворяющимся в небытии, проглатываемым наползающей болезнью Альцгеймера. Взгляд мой спустился вниз, к освещенной площадке перед входом в подъезд, которую кругло освещал столб. Я видел козырек подъезда и скамейку, вывезенный контейнер для мусора на полозьях, и сугробы за низким металлическим забором. На улице не было не души словно болезнь моя принялась уже вымарывать, вычищать поле моего обзора.
А в комнате ждала меня едва родившаяся любовь, которую ни малейшего не имел я права теперь отягощать собою.
Маша сидела за монитором, увлекшись каким-то чтением. Она по-прежнему обернута была подмышками простыней, с голыми плечами и шеей. Я обошел ее осторожно со спины, поглядывая на впивающиеся в меня соблазнительные ключицы, шею и рассыпанные волосы. Сел на разложенный диван и отложил костыль.
Маша обернулась на меня дружелюбно и снова вернулась к монитору.
— Я тут подумал, — сказал я хрипло. — Идея твоего отца, про Петербургский университет… Наверное стоит рассмотреть ее.
Она бросила на меня быстрый, не видящий еще подвоха взгляд с улыбкой.
— Ты собрался перевестись в Питер? Может, давай уж сразу в Финляндию, чего уж там?
Первым созревшим у меня решением была необходимость избавить Марию от привязанности к неполноценному уже себе. Наверное, когда объяснялся я с нею, монотонно и малосвязно, я повторял аргументы ее отца. Говорил про карьеру, которую в столице, под протекцией соседствующих родителей сделать будет гораздо легче. Хаял себя, в тридцать лет просиживающего в беднеющем ВУЗе, перспективами которого выступает только преподавание и программная поделка. Смотрел я при этом куда-то в пол, на палас, натыкаясь на голые ноги ее, взбегая изредка до уровня груди, под простыней, и снова ретируясь на пол, не решаясь смотреть ей в глаза.
Ожидал я от Маши какой-то эмоции, что станет она возражать, но она только молча слушала, не понимая будто бы, что я говорю. Затем пересела ко мне на диван, совсем близко.
— Подожди-подожди. Ты об этом зачем сейчас? Ты думаешь, что я сомневаюсь в своем решении?
Видел я по глазам ее, что нисколько она в решении своем не сомневается и стыдно даже мне такое предполагать. Но я, изнемогая внутренне, упорно повторял тезисы свои о Санкт-Петербурге, культурной столице, и перспективах тамошних. Теперь уже не приходилось ей сомневаться, что я серьезен, и не испытываю ее.
Она не выдержала:
— Я не понимаю, Боря! Что-то случилось? Ты с кем по телефону говорил? — Маша взяла меня за плечо.
