Он поворачивается и видит меня; инстинкт мне подсказывает – бежать. Но в моей крови слишком много адреналина, слишком много для моего мозга, поэтому я застываю на месте, парализованная, слишком потрясенная, чтобы что-то предпринять. Он машет мне рукой, и я должна помахать в ответ, потому что Ванесса кричит:
– Видишь? Это я и имела в виду. Теория противоположностей! Изменить план Вселенной! Ты не справилась, поэтому это сделала я.
Понемногу ко мне возвращается дыхание. Потом начинает работать мозг. И наконец я нахожу в себе силы удрать. Вверх по холму, мимо домика лесничего, мимо семьи с четырьмя детьми, которая и то в лучшей форме, чем я. Я слышу вопль Ванессы:
– Подожди! Стой!
Кто-то из четырех детей подхватывает:
– Подожди! Стой!
Все поворачиваются и смотрят на меня. Но мне наплевать. Я несусь вверх еще добрые две минуты, пока не чувствую, что меня вот-вот стошнит. Вот поэтому мы с Шоном и перестали бегать по воскресеньям.
Я обнимаю колени руками, голову зажимаю между бедрами.
По крайней мере мне удалось вырваться от них, думаю я, по крайней мере, у меня есть несколько минут, чтобы собраться с мыслями. Скажу Ванессе, что у нее нет права лезть не в свое дело, даже если я позволила ей лезть не в свое дело, но не до такой же степени! А Тео скажу, что он не понимает намеков и что если человек не хочет добавлять его в друзья, значит, не хочет с ним дружить.
Но прежде чем я успеваю что-либо сформулировать, я вижу у себя перед носом оранжевые «найки».
– Привет, – говорит он, стоя надо мной.
Я смотрю вниз, на грязь, и думаю: надо было выспаться, надо было причесаться, поправить косичку, чтоб не съезжала влево…
– Я думала, у меня есть хотя бы пять минут.
– Я привык, что ты убегаешь, – заявляет Тео. – Поэтому был готов тебя догнать.
– Ты должен быть в Новом Орлеане, – замечаю я, когда он протягивает мне руку, чтобы помочь подняться, и я принимаю его помощь.
– Ванесса позвонила мне, и я вернулся домой.
– Так просто?
– А почему должно быть сложно? – удивляется он.
– В жизни все сложно.
Особенно в моей, черт бы ее побрал.
– Только если ты сама все усложняешь, – говорит он. – Во всяком случае, я так думаю.
– Ну да. Писать своей бывшей сообщения на «Фейсбуке», чтобы известить ее о раке яичка, – это, конечно, никому не усложняет жизнь.
– Твоя взяла, – он улыбается.
– Мне-то что.
– Ванесса сказала – ты хочешь мне ответить, но сама не рискнешь, – какое-то время он любуется пейзажем, потом смеется. – Господи, когда я произношу эти слова вслух, они так банальны. Я бы никогда в таких выражениях не рекомендовал своим клиентам просчитывать риски.
– Так ты шел на риск?
Он долго молчит, прежде чем ответить. В конце концов пожимает плечами и заявляет:
– Нет. Но мы оба согласимся, что это афера.
Гора Рейнир – действующий вулкан, хотя он уже больше ста пятидесяти лет не извергался. Двадцать шесть ледников, тридцать шесть квадратных миль нескончаемых снежных полей; в ясные дни гору видно аж из Портленда.
Я все это узнала, увязавшись за семьей с четырьмя детьми; после выброса адреналина, заставившего меня удрать и придавшего смелости, чтобы поддержать беседу с Тео, я снова размякла и сбавила скорость до черепашьего шага; плетусь вся красная, надутая, пот стекает с ушей. Я слишком зла на Ванессу, чтоб разговаривать с ней, и слишком сбита с толку, чтобы продолжать разговор с Теодором, так что позволила им вырваться вперед; мы идем по лыжне в семь целых две десятых мили длиной, и мои шансы умереть от остановки сердца составляют примерно пятьдесят процентов.
Мать семейства – классная, бойкая, веселая и гораздо более терпеливая к четырем детям, чем я к Алану Алверсону, не говоря уже о моем собственном (воображаемом) отпрыске. Мы добираемся до плато, и мамаша запихивает брошюру, которую зачитывала вслух, в поясную сумку – такая мне сейчас очень бы пригодилась. На больших пальцах у меня образовались волдыри, и я готова убить за кусок плотной ткани. Почему я не догадалась взять с собой поясную сумку? Будь готов, всегда готов! Почему я не стала скаутом? Почему родители не записали меня в скауты? Добавить этот пункт в список обид. Будь я скаутом, многое сложилось бы иначе.
– Семейное фото! – ревет отец семейства и оглядывается в поисках того, кто мог бы их запечатлеть. Я отвожу глаза, но он не обязан знать о моих проблемах, так что жестом подзывает меня к себе.
– Конечно, – я скалюсь. – Рада помочь. Улыбаемся!
Дети ерзают и делают глупые лица; у родителей получаются идеальные улыбки даже при том, что приходится одновременно растягивать рот и умолять детишек постоять спокойно хоть одну минуту. Оуэн, если не улыбнешься по-человечески, не получишь леденец, который я обещала!
Я делаю два фото – просто из любезности.
– Стопудово он в любой день может рвануть, – ни с того ни с сего говорит мне Оуэн, указывая на вулкан. Как будто мы старые друзья, как будто у них заведено болтать с незнакомцами.
– Сомневаюсь.
– Сомневайтесь сколько влезет. Не может же он всегда так стоять. Просто однажды бух – и рванет.
