Еще бы. Фургон с наклейкой «Мамочки за марихуану» вырывается вперед. Мы увеличиваем скорость, пытаясь еще раз на него взглянуть.
– Уфф! Может, мне вернуться в Нью-Йорк и помочь?
– Ну уж нет! Какой вариант – самый легкий? – спрашивает Ванесса.
– Вернуться в Нью-Йорк и больше не видеть Тео.
– Интересный выбор, – говорит она. Затем, помолчав немного, добавляет: – Значит, как нужно поступить, чтобы изменить план Вселенной? Прямо противоположно самому легкому варианту.
Я вздыхаю. Ненавижу эти ее дурацкие упражнения. Они идут вразрез всем моим инстинктам, к которым я привыкла: вжимать голову в плечи, не делать резких движений, прятаться в тени. Хотя вынуждена признать – это ужасные инстинкты.
– Прямо противоположно самому легкому варианту – остаться.
– И?
Я знаю, что нужно сказать дальше.
– Мой новый план Вселенной велит мне остаться, – меня начинает тошнить от этих слов.
Ванесса смеется и пожимает мою руку.
– Ну вот мы и изменили твою судьбу.
Жители Сиэтла готовы божиться, что летом там не бывает дождя. На деле весь следующий день – дождливый и промозглый, и это очень хорошо, потому что я не в силах шевельнуться. Ванесса сидит в коридоре отеля и пишет свою книгу, а я валяюсь в постели, спрятавшись от звонков Райны в частности и жизни в целом.
Я узнала все, что могла узнать о деле Оливера, из TMZ и «Пейдж Сикс», и я не могу сказать, в чем дело – в том, что он мой брат и я ему доверяю, или в том, что он хорошо изображает детскую невинность («Намасте, друзья мои!»), или в том, что отец промыл мне мозги и теперь я верю – будет так, как должно быть, – но только я уверена, что Оливер совершил все эти преступления просто по наивности. Я верю ему, когда он, стоя между Райной и своим рекламным агентом, о существовании которого я даже не подозревала («У Олли есть рекламный агент?» – пишу я Райне), перед клубом «Йогаголики», где они решили привлечь внимание сочувствующих лиц, теребит свои четки и очень спокойным, но отнюдь не высокомерным тоном заявляет, что не верит в капитализм, и если кого-то здесь и можно считать жертвой, так только его самого, его единомышленников и других преданных ему людей, которых тоже одурачил учитель Дари, убедив вложиться в свою пирамиду.
Пожалуй, правильнее всего – а не только легче всего – было бы вернуться в Нью-Йорк. Лететь туда немедленно, хотя я и не смогу ничего посоветовать. Может быть, только морально поддержать брата и сестру, но, по правде говоря, они меня не очень-то поддерживали, когда моя жизнь рухнула. Когда я улетала в Сиэтл, Райна вручила мне упаковку успокоительного, а Оливер – лечебное ожерелье, которое так и лежит у меня в косметичке. Но все равно это не та поддержка, которой ждешь, оказавшись на самом дне.
В дверь моего номера стучат, и глухой голос говорит:
– Обслуживание в номера!
Ванесса обещала прислать для меня курьера с завтраком, так что я выползаю из кровати – сухожилия скрипят, поясница вот-вот взорвется, а между лопатками так вообще настоящее минное поле. Сначала я пытаюсь натянуть спортивные штаны, но стоит ли нагибаться и испытывать агонию? Так что я оборачиваю вокруг тела полотенце и волочусь к двери.
Не надо было отменять бег по воскресеньям с Шоном, думаю я. Может быть, начать сначала? Написать ему: давай снова бегать вместе. Давай вместе переписывать план Вселенной. Добавим в наш «Список дел» забег каждые три недели. Звучит неплохо. Классно звучит.
Я уже говорила, что мы вместе решили завязать с бегом по воскресеньям? Вообще-то так решила я. Мы ведь уже поженились, так зачем держать себя в форме? Не лучше ли наслаждаться воскресеньем, как завещал Господь? Выходной же! На мои слова Шон ответил, что до этого момента и знать не знал о моей религиозности, и поинтересовался, всегда я верю в Бога или только когда мне выгодно. Я уселась на диван и задумалась, не прав ли он. Но бегать все равно не хотела.
Вечером того же дня, когда мы отправились в Hop Lee, до меня дошло, что религия у меня своя собственная; все члены моей семьи были идеологически обработанными жертвами культа Ричарда Чендлера, и веры в него (или неверия, в случае Райны) уже хватало. Без этого достаточно трудно проводить дни напролет, рационализируя, теоретизируя и расставляя все на свои логические места, так что если я не верила в Бога – настоящего Бога, – кто стал бы меня за это винить? Богом был мой отец. Во всяком случае, все внушали мне именно это.
– Обслуживание в номера! – вновь повторяют за дверью.
– Иду, – отвечаю я в надежде на жирную яичницу, но так как она непременно напомнит мне о Шоне, я передумываю и молюсь, чтобы принесли бельгийские вафли.
Открываю дверь.
Ищу глазами тележку с едой, но никакой тележки не вижу, зато вижу Теодора (кто бы сомневался!).
– Прости, – говорит он. – Так надо.
– Ничего и не надо, – говорю я. – Даже совсем не надо.
Он протягивает руку, которую прятал за спиной. В руке тарелка с вафлями.
Я качаю головой (хотя он, на минуточку, основатель В.А.У.). Он улыбается.
– Ну, решайся. Дай хорошему парню шанс.
Я улыбаюсь в ответ.
– Хорошо. Но только потому, что я умираю от голода.
