Однажды, когда мы с Шоном только начали встречаться, мы стояли в очереди за попкорном; в кино шел новый «Бэтмен». Шон знал автора нескольких спецэффектов, поэтому быстро и оживленно болтал о том, что нам предстоит увидеть. Две девицы позади нас услышали, заинтересовались и сказали: ух ты, как круто! Ты знаешь того, кто работал над фильмом?
И, пока очередь ползла вперед, Шон включил их в разговор и с радостью поведал все секреты; девицы придвинулись к нему ближе, а меня оттолкнули чуть в сторону.
В конце концов мы купили попкорн и газировку, девчонки – лакрицу и еще что-то, и по дороге в зал одна из них, посимпатичнее, сказала Шону, думая, будто я не слышу: «У тебя нет кольца; можешь как-нибудь мне позвонить».
Я повернулась в тот момент, когда она вручала ему бумажку с номером.
Шон замер как контуженный, потом улыбнулся дебильной улыбочкой, а потом заметил, что я все видела, и обвел меня трогательным взглядом – типа он вообще не понимает, что за хрень происходит; а потом смял бумажку и засунул в урну. Он поздно расцвел – в старших классах был кожа да кости, да еще прыщи и комплексы. Его подружка по колледжу, однако, была очень даже ничего – из Миссулы, немного скучноватая и не меньше Шона любившая читать «Популярную науку»; она порвала с ним, когда после выпуска переехала в Сент-Луис. Так что тогда, в кинотеатре, он был еще не привыкшим к своей привлекательности или простому факту, что программисты правят миром. Он все еще был ребенком, игравшим в «Подземелья и драконов» в подвале с соседскими ребятами.
В тот же вечер, чуть позже, я спросила, почему он выбрал именно меня – это прозвучало довольно самонадеянно, потому что мы еще не были помолвлены, у меня даже кольца не было.
– Не знаю, – сказал он, – мы подходим друг другу. Ты – Швейцария, я тоже.
Так и было. Поэтому я не стала спорить.
Видимо, я не заметила, как мы перестали подходить друг другу, как он перерос меня. Как неотесанный старшеклассник наконец обнаружил, что, придя на выпускной, заставит королев выпускного бала кусать с досады локти.
Но что такое досада?
Я думаю, она включает в себя многое. Но по большей части она – начало склизкой тоски, с которой смотришь в прошлое и спрашиваешь себя, почему не знал ответов на вопросы, когда они были так очевидны.
Теодор сидит у меня в номере, на стуле с подлокотником, а я неуклюже перебираюсь в кровать, на ходу потуже завязывая полотенце, чтобы не вывалилась грудь. Он аккуратно ставит тарелку с вафлями передо мной на подушку и возвращается на свое место – безопасное расстояние, с которого мне ничего не угрожает. Я знаю – он делает это не намеренно; такова вторая натура Тео. Вот что он делает: угадывает ваши инстинкты и действует согласно им раньше, чем вы сами их осознаете.
– Я в любой момент могу уйти, – заявляет он, устроившись поудобнее. Я смеюсь.
– Какое же ты трепло!
Он тоже смеется, потому что это не так, но порой бывает именно так. Потом говорит:
– Я просто хотел увидеть тебя, поговорить с тобой. Но не хотел причинять тебе неудобств.
Я беру вафлю и откусываю, тяну время, разглядываю его – сильно ли он изменился за эти восемь лет? Вообще-то не очень. Он по-прежнему по-мальчишески красив, по-прежнему носит очки в черной оправе, придающие ему очарование, по-прежнему худой, но достаточно сильный для велопробега на двадцать миль. Он стал увереннее, хотя уверенность всегда была ему присуща; он легко идет с ней по жизни, словно знает ответы на все вопросы. Довольно часто и в самом деле знает. Откинув темно-русые волосы со лба, он поправляет очки, и я ощущаю знакомое чувство, близкое чувство, подобное тому, что я ощущала, когда мне было двадцать один год и я влюбилась в него.
Стараясь не думать об этом, я говорю:
– Просто у меня сейчас много всего происходит, вот и все.
– Вот и все?
Некоторое время молча жую.
– Ну хорошо, не все.
– Ты же получила мое сообщение? На «Фейсбуке»?
– Ты знал, что жена Марка Цукерберга заставила его подписать контракт, прежде чем они начали жить вместе? – Я беру маленькую бутылочку сиропа и пытаюсь открыть.
– Я знал, – говорит Теодор.
– Ты знал?
Он забирает бутылочку, открывает и возвращает мне. Я окунаю край вафли в сироп.
– А мой муж не разрешает мне даже навещать его в Пало-Альто, не говоря уже о контрактах.
– Ванесса мне все рассказала, – говорит он. – Сочувствую.
Я перестаю жевать и смотрю на него. Мысли Тео всегда было нелегко прочесть, по большей части потому, что он был мастером говорить людям те слова, которые они хотят услышать, – даже если они сами не осознавали, что хотят услышать именно их.
– Я тебе честно скажу, – говорит он, и я чувствую, как горят мои уши. – Не буду лицемерить. Он сделал гадость. Это не брак, это не в богатстве и в бедности, не в болезни и здравии.
Я пожимаю плечами.
– Не надо. Не пожимай плечами. Так и есть. Очень подло, эгоистично вот так взять и уехать.
(Недостатки Шона, 5. Оказывается, он настоящий засранец!)
Потом Тео добавляет, уже мягче:
