– Что-то мы с вами сегодня не гармонируем, – и он уходит. Я кричу ему вслед:
– Эй, так не подобает себя вести достойному еврею!
Он не отвечает; я слышу, как в конце коридора захлопнулась дверь. Надо, надо написать Аманде, потому что я плохо заменяю мать… но тут я слышу дверной звонок и забываю обо всем.
Тео протягивает мне гардении.
– Ты помнишь… – говорю я.
– Почему же я должен забыть? – отвечает он.
Когда мы с Тео только познакомились, я зарабатывала двадцать две тысячи долларов, будучи паршивым заместителем паршивого администратора. В Нью-Йорке на эти деньги можно снять комнату размером с ванную, а на сдачу питаться пиццей. Родители помогали мне, но не слишком. Папа, само собой, считал, что я сама найду выход, сама справлюсь, и в целом я справлялась.
В первый год нашего романа я не так-то много могла себе позволить. Единственной моей слабостью были гардении. Каждый месяц я покупала букет, даже когда следовало бы сэкономить. Но они были так роскошны, а запах напоминал мне о маме. После того как они увядали, они еще дня три стояли в вазе – я была не в силах выбросить такую красоту в мусорный бак, так что Тео делал это за меня.
Я забираю у него гардении, кладу на журнальный столик.
– Райна пригласила меня на салют, – говорит он, словно объясняясь, почему оказался здесь. Потом, указывая на цветы: – Их надо поставить в воду.
– Я знаю, – отвечаю я и снова сажусь на диван. Он не знает, куда деть руки, наконец прячет их в карманы и тоже садится. Входит Олли, босой, в майке из конопляной ткани и шортах.
– Ух ты, Тео! Класс! Привет!
Они бьются кулаками – эдакое мужское приветствие, – а потом сжимают друг друга в объятиях. Олли смотрит на меня, затем на Тео, затем снова на меня.
– Ну, я тут просто мимо проходил. Шел на кухню за смузи.
– Рад тебя видеть, Олли. Обращайся… если чем могу помочь.
– Все нормально, дружище. Все нормально. Но если повяжешь ленточку, мне будет приятно. Я тебе сейчас принесу из комнаты.
Тео сужает глаза, провожая взглядом Олли, потом качает головой и чуть слышно смеется.
– Некоторые люди не меняются. Помнишь, когда он приехал из Уэстлейской церкви? Про что он тогда рассказывал?
Я пытаюсь вспомнить, но то ли это было слишком давно, то ли из-за принятых таблеток мое сознание расплывается. Но наконец мозг включается:
– Про китайскую медицину. Он хотел изучать китайскую медицину.
Тео хохочет во весь голос.
– Точно! Не могу поверить, что Уэстлейская церковь так высоко ее ценит.
– А потом его выгнали, потому что папа отказался платить за такое обучение, – я тоже смеюсь, а потом разговор исчерпывается. Смотрю на Тео, отвожу взгляд.
Он стал красивее, чем восемь лет назад. Он всегда был классным, привлекательным в том смысле, что хотелось смотреть на него еще и еще, а его скулы наверняка оценили бы издатели журнала «Тайм». Но теперь, много лет спустя, вокруг его глаз появились морщинки, и они придают солидности. Теперь он красив не той мальчишеской красотой, какую не воспринимаешь всерьез. Лучше бы я не заметила эти перемены.
– Не помню, когда в последний раз нервничал, – говорит он.
– С чего бы тебе нервничать? – удивляюсь я. Уверена, я тоже нервничаю, просто не замечаю этого из-за успокоительного.
– Ну, во-первых, я отправил тебе два сообщения.
Я вздыхаю. Не то чтобы я не хотела ему отвечать, просто я не знала, как ответить. Получалось то слишком много, то недостаточно. Не знаю. По тем же причинам я не стала писать ему сообщений на «Фейсбуке».
Черт бы побрал тебя, Марк Цукерберг! Как тебе удалось понять смысл жизни?
– Послушай, Уилла, ты однажды уже послала меня куда подальше, и если не хочешь, чтобы я появлялся в твоей жизни, просто пошли меня еще раз. Отправь меня в отставку.
– Я… – Пытаюсь сказать хоть что-то, но то ли мои чувства слишком притупились и я не могу составить осмысленного предложения, то ли вообще не знаю, что сказать.
– Я пришел выяснить… мне нужно спросить одну вещь. И если после того, как ответишь, ты больше не захочешь меня видеть, я уйду. Навсегда.
– Никто не знает, что такое навсегда, – откинувшись назад, закрываю глаза. – Как говорит мой отец, навсегда – всего-навсего слово.
– Кстати, с твоим папой все хорошо?
Я машу больной рукой и тыльной стороной гипса вытираю лоб.
– Да! Операция вчера прошла удачно. Теперь он почти как новенький. И еще совсем не против умереть и оставить нас одних, потому что на нас ему насрать.
– Извини, я не понимаю…
– Открой глаза и начерти свою карту, Тео!
– С тобой все в порядке?
Подняв голову, вижу его озабоченный взгляд.
– Извини, – говорю я. – Я приняла антидепрессант. Не знала, что ты придешь. Последние два дня были тяжелыми.
– Ой, – говорит он, дружелюбно улыбаясь, – давай тогда поговорим потом. Когда у тебя будет ясное сознание.
– Почему бы целыми днями не принимать таблетки? – говорю я, снова прижавшись спиной к подушкам и чувствуя, как меня окутывает блаженное тепло таблетки. – Жизнь гораздо лучше, когда ничего не имеет значения.
– Не говори так.
– Ладно, не буду.
