Утром в понедельник Шон приезжает за мной к дому Райны. Я нервничаю, но, может быть, меньше, чем следовало бы, учитывая, что значит это свидание и куда оно может нас привести. Назад к Шилле. Туда, где мы были, к тому, какими мы были. Я накладываю на веки тени, вспоминаю большой экран и поцелуй на стадионе, и мне кажется, что, может быть, вернуться к прежней жизни с Шоном – не совсем то, к чему я стремилась, может быть, даже не совсем то, чего я хотела все это время.
Шон встречает меня с букетом роз – он всегда дарил их мне по значимым поводам; я улыбаюсь и говорю, как они прекрасны. Они в самом деле прекрасны. Но это все те же розы, и они не имеют ничего общего с шоу «Рискни», если измерять его в цветочном эквиваленте. Это не гардении. Но я, прижав их к носу, вдыхаю их аромат, благодарная им за красоту, за то, что они – символ нашего прошлого.
Шон забронировал для нас столик в маленьком корейском ресторанчике Коритауна, где жарят барбекю и куда мы постоянно ходили, когда только поженились. Нас радушно встречают и отводят к столику в углу, посередине которого – круглый гриль, а по краям – розы и свечи, близость которых к барбекю, конечно, опасна возгоранием, но Шон только ухмыляется и говорит:
– Я попросил их предоставить нам самый романтический уголок.
– Это очень мило.
– Помнишь, как мы с тобой подсели на этот ресторан и восемь дней подряд ели здесь говядину?
Я смеюсь, потому что помню, и потому что сейчас мне кажется: восемь дней говядины по-корейски подряд – это уж слишком, и еще потому что мне кажется, это было уже очень, очень много лет назад.
Шон прочищает горло.
– Я в самом деле облажался. Прости меня. Я хотел, скажем так, выйти из привычной колеи. Мне казалось, я хотел чего-то нового. Видимо, кризис среднего возраста; но оказалось, что я совсем не такой. Мне не нужно ничего нового. Мне нравится все как есть.
Я обдумываю его слова, а потом киваю – мне понятны его слова. Это, как сказал бы Тео, имеет смысл. Шон хочет комфорта. Оцепенения, к которому приводит этот самый комфорт. Я его не виню – ведь до недавнего времени я и сама была такой же. Поэтому говорю:
– Извинения принимаются.
Официант приносит блюдо с говядиной, а к ней – сырые овощи, клецки, лапшу, бульон и хрустящий рис.
– Я заказал все, как ты любишь.
– Очень мило. Я тронута.
Он кладет вилкой кусочки говядины на гриль.
– Еще я подумал, нам нужны новые правила.
– Новые правила, – эхом повторяю я.
Он достает телефон, вновь прочищает горло и начинает читать:
Отложив телефон, он смотрит на меня, широко раскрыв глаза; смотрит с надеждой. Затем добавляет:
– Ну… я имею в виду, если ты согласна с правилами. Я бы не стал менять ни одной буквы в правилах нашего брака.
Я смотрю на открытое пламя круглого гриля, смотрю, как оно двигается, то разгорается, то затухает. Вести такую жизнь, словно ничего не случилось. Это не совсем соответствует моей книге. Это не совсем о борьбе с бездействием, открытых глазах и силе духа. Не о том, чтобы чертить свой план Вселенной.
Ну вот, опять сплошная Швейцария. Увязнуть в Швейцарии посреди Коритауна. Я думаю о том, о чем всегда думала ввиду теорий отца и своего прошлого: о судьбе, и карме, и неизбежности. О том, что все дороги ведут сюда, и наш разрыв был всего-навсего небольшой неисправностью, а Тео – всего-навсего маленькой слабостью.
А потом я нахожу в себе силу духа. И говорю:
– Мне нужно подумать.
Он берет меня за руку:
– Уилла, я думаю – мы созданы друг для друга. Так решила Вселенная.
Но я ничего не отвечаю.
