Теория стаи полностью

Другим следствием «учения о классовой борьбе» было ложное представление, что Кавказец — никакой не невротик, не урод, не человек, склонный к болезненным зависимостям, но, напротив, борец за интересы мировой революции, что у него вообще никакой психики нет. Также следовало и то, что самыми лучшими бойцами должны быть не только коммунисты и политруки (отклонения случайны), но и секретари райкомов и обкомов — потому что они все заинтересованы, им-де выгодно. О глубине этой фанатичной веры можно судить по тому, какие выводы делались из статистических отчетов: скажем, из того, что из 32 партизанских отрядов, созданных в Орловской области из партийцев и возглавляемых ответственными партийными работниками, действовало лишь 5, делался вывод (что интересно, даже в 1996 году!! — см. в кн.: Пережогин В. А. Партизаны в Московской битве. М.: Наука, 1996), что коммунисты лишь кое-где и лишь порой не выполняли своего долга.

Об истинных масштабах предательского (исполнительского) поведения функционеров коммунистической иерархии известно не только по рассказам ветеранов, но косвенно по документам, составленным гитлеровцами. Можно вспомнить хотя бы, с каким ожесточением препирались между собой гестапо и вермахт, кому из них расстреливать — ох, и утомительная же это работа! — массы сдавшихся политруков и комиссаров: из-за малого числа столь напряженно бы не спорили. И это притом, что исполнители регулярной Красной Армии «внешнического» типа погибали первыми, следовательно, до плена доживала лишь малая часть политруков — остальные бездарно в истерической панике гибли, «не вовремя» выскакивая из окопов, кончали жизнь самоубийством, принимая свое непосредственное начальство за немецких диверсантов, или были вовремя арестованы «органами».

При изучении документов политуправлений необходимо учитывать, что политруки и комиссары были одного типа — «внешническо»-угоднического — преимущественно в необстрелянных частях (то есть, формировавшихся еще до войны, а после ее начала — в тылу; в таких условиях ценятся только подхалимы). Если же воинская часть уже побывала в бою и назначенный начальством и угодный иерархии комиссар или политрук куда-то исчезал (переходил на сторону немцев, погибал, как и прочие трусы, в первом же бою из-за «необъяснимого» поведения, или, перемазанный после принародных приступов «медвежьей болезни», бывал отозван в тыл — на повышение), то новые политруки, если и не выбирались рядовым составом, то назначались из «проявивших себя в бою» (были соответствующие традиционные приказы). В условиях отступления и оборонительных боев — из способных вести оборонительный бой.

Кроме того, надо учитывать, что, хотя политруком мог стать только член партии, а после сталинских чисток там остались понятно кто, однако уже летом 41-го порядок приема в партию людей неугоднического или вялоугоднического типа был облегчен — принимали отличившихся в оборонительных боях. Положенные три года испытательного срока сократили до месяца, кроме того, снизили продолжительность стажа тех, кто мог в партию рекомендовать, — и коммунисты-фронтовики стали вытеснять коммунистов «мирного» времени. Характерно, что выжившие в чистках коммунисты (подсознательно одного со Сталиным типа, т. е. «внешники») этому процессу сопротивлялись повсеместно —что также нашло свое отражение в политдонесениях (см. выше).

Политруки-фронтовики в обороне действовали противоположно политрукам-подхалимам. Не только не хуже, чем беспартийные, но — поскольку выбирались самые достойные, — возможно, что и лучше.

Но это касается политруков и комиссаров только первого этапа войны: с августа 1941 по конец 1942 года!

На втором этапе войны положение стало возвращаться к исходному: исполнители действовали бесшабашней неугодников (разве не будущий вор в законе Булатов первым водрузил знамя над рейхстагом?), и теперь именно они, проявившие себя в наступательных боях, и стали определять лицо очередной волны принимаемых в партию, и соответственно, партийной элиты «на местах» — политруков и комиссаров.