– Его скоро заберут для обследования, – огорчился Борис. – Чтобы расколоть его, нужна сложная стратегия, заранее подготовленная мизансцена, расписанные роли. Или нужно оказать на него психологическое давление… Когда я еще был специалистом по допросам, до того как пошел на повышение, я умел это делать, поэтому знаю, о чем говорю. Но у нас нет времени.
Агент Васкес повернулась к другу:
– Сколько еще осталось?
– Может, пара часов. А что?
– Ты ведь знаешь, что больше нам не представится такого преимущества перед Кайрусом.
– Мы не сможем его использовать: смирись.
Мила помолчала, зная, что предложение, которое она собирается сделать, рискованное.
– Надо дать ему попробовать.
Борис не понял:
– О ком ты говоришь?
– О том, кто в настоящее время лучший в Управлении специалист по допросам.
Инспектор вскочил со стула:
– Даже думать забудь.
– Мы у него в долгу.
– О чем ты?
– О том, что нужно предоставить ему возможность обелить свое имя. Да ведь Бериш лучше всего подходит, и ты сам это знаешь.
Инспектор продолжал противиться, но Мила поведала ему то, что услышала от спецагента относительно Теории зла и того, как действуют проповедники.
Внушают идею.
Агент Васкес подошла к старому другу:
– Мне тоже противно, что этот ублюдок может выкрутиться, когда один из наших ранен, а другой погиб понапрасну. – Она положила руку Борису на плечо.
Тот просто остолбенел, ведь Мила терпеть не могла к кому-либо прикасаться.
– Хорошо. Но сразу предупреждаю: убедить Судью будет непросто.
– Его нет в природе!
Вопли Судьи доносились из-за закрытой двери кабинета, в котором проходило совещание с Клаусом Борисом.
– Я не позволю выставлять Управление на посмешище!
– Но в конце концов, что мы теряем?
– Не важно.
Мила стояла в коридоре, потупив взгляд, чтобы не смущать человека, который одним своим присутствием вызвал такую бурю. Зато Саймон Бериш невозмутимо прислонился к стене, скрестив руки. Его, казалось, ничто не трогает. Такой выдержке можно позавидовать.
– Надо дать ему попробовать, – убеждал Борис. – Все мы знаем, что за эти годы он стал классным дознавателем.
– Я не стану терять драгоценное время, позволив дилетанту проводить на Майкле Ивановиче эксперименты по антропологии. Какие еще есть идеи?
Может быть, друг-инспектор намекнет на возможную продажность Гуревича, чтобы убедить Шаттон. Миле очень бы этого хотелось. Однако, учитывая инсинуации, доносившиеся из-за двери, спокойствие Бериша казалось подозрительным. Мила подошла к нему:
– Как ты можешь все это терпеть?
Спецагент пожал плечами:
– Со временем это входит в привычку.
Агент Васкес набралась храбрости:
– Давно хотела тебя спросить: ты взял те деньги или Гуревич?
– Откуда мне знать, что сделал или не сделал кто-то другой? – обдал ее холодом Бериш.
– Невероятно, ты еще его и защищаешь.
– Я не стану обелять себя, перекладывая вину на мертвого.
Мила не знала, назвать ли поведение спецагента мужественным или просто глупым.
– Я рискую ради тебя своей задницей.
– Тебя никто не просил.
– Можешь, по крайней мере, изложить факты?
Бериш заговорил с явной неохотой:
– Мне поручили присматривать за преступником, который решился предать своих сообщников. Мы обеспечили ему защиту, снабдили вымышленным именем, но не должны были спускать с него глаз. Этим занимались я и Гуревич.
– Тогда почему, когда он сбежал, только тебя заподозрили?
– Потому что я был с подопечным в ту ночь, когда у его сына случился приступ аппендицита. Он хотел навестить сына в больнице и умолял проводить его туда. Не могу сказать, чтобы за дни, когда мы вынуждены были жить под одной крышей, мы особенно подружились, мы даже не очень-то сблизились, хотя я ценил его готовность сотрудничать. Уж если человек избрал какой-то путь – добрый или дурной, – ему нелегко свернуть с него, рискуя жизнью.
– И как ты поступил?
– Нарушил регламент и отвез его в больницу. И когда он потом сбежал, мне припомнили тот эпизод как доказательство, что мы были в сговоре. Обвинение сняли, потому что денег так и не нашли, но слава осталась… ее не изживешь так просто.
– Не понимаю, – продолжала Мила. – Не имея доказательств, коллеги были не вправе тебя осудить.
– Зачем полицейским докапываться до правды, когда коллегу можно приговорить и без суда.
Миле был уже нестерпим этот его сарказм.
– Не могу понять, как ты можешь защищать память Гуревича. Ты ни в чем не виноват, но не хочешь, чтобы люди узнали, как на самом деле обстояли дела.
– Мертвые не могут ответить на обвинения.
– Ты не потому молчишь. Просто ты – как сам говоришь – «привык» так жить. Тебе даже нравится. У тебя совсем нет самолюбия? Унижения, которые ты терпишь, ты сам и используешь, чтобы изводить себя. Так ты сам себя обманываешь и считаешь себя лучше других только потому, что безропотно принимаешь насмешки и тычки.
Спецагент молчал.
– Все мы творим безобразия, Бериш. Но из-за этого не позволяем людям издеваться над собой по твоему примеру.
