— Ты прочла мои мысли, — усмехнулся я. — Но для начала надо, чтобы ты вступила в дело.
Поменять адвоката, на самом деле, в нашем случае не так уж и просто. О своем решении должен написать заявление человек, которого адвокат будет защищать, но для этого надо встретиться с ним (просто так приехать к нему в тюрьму не получится), и, что самое сложное, ему надо объяснить необходимость смены адвоката.
Вновь позвонил Николаю и объяснил ситуацию. Надо, чтобы к Роману поехал кто-то из его близких — тот, кому он доверяет.
Он вздохнул и сообщил, что Роман ещё как-то прислушивается к мнению своего отца, других авторитетов для него не существует. Затем, поразмыслив, предложил такой вариант: отец пишет сыну записку, в которой просит его делать то, что мы скажем. Мол, Роман поймет, что это не подстава, потому что записка будет написана на фамильной бумаге и чернилами, которые есть только у отца. Тем более, что Роман немного обладает ясновидением, позволившим разглядеть татуировки.
На этом мы и остановились, для экономии времени решив встретиться сразу около следственного изолятора.
— Поедем на твоей или на моей? — уточнила Вика, доставая ключ от «БМВ».
— Конечно, на твоей, — довольно фыркнул я. — Обожаю, когда женщина за рулем.
…Проклятые московские пробки! Ненавижу, хотя водить умею неплохо. А некоторые по ним ездят даже с механической коробкой передач, каждые три секунды нажимая на сцепление и дергая рычаг. Как это у них получается, ума не приложу. О ком это я? О Вике, разумеется. Она не признает «автомата», считает, что он «для девочек», а на мой вопрос, «сама-то ты кто?», только улыбается.
При этом во время езды еще как-то ухитряется разговаривать по телефону, подводить помадой губы и нырять на грани нарушения правил в каждое освободившееся впереди место на дороге. Иногда у меня аж мурашки по коже. Но — приятные. С моей волчьей работой начинаешь очень ценить минуты, когда можешь кому-то довериться.
К тюрьме мы, благодаря Викиному знанию окольных дворов и переулков, подъехали быстро. Вот оно, чудовищное здание из серого камня. Несколько сот лет ему. Если взглянуть на него, используя «дар», увидишь потусторонний замок, стены которого сочатся болью и злобой.
Десяток высоченных этажей с крохотными зарешеченными окнами. Забор метров в пять, а над ним еще паутина колючей проволоки. Место, в котором находятся и убийцы, и невинно осужденные, и люди, к которым суровые законы империи могли бы проявить снисхождение, но не проявили. Все здесь. Все наравне друг с другом.
Я решил отвлечься от печальных мыслей и положил руку на колено Вики.
— Как давно мы не виделись.
— Очень давно, — хмыкнула она, снимая мою руку.
— Соскучился, — проникновенно сообщил я, кладя ее обратно.
— Мне очень жаль, — слегка пококетничала Вика, снисходительно посмотрев на то, что лежало на ее колене. — Но, помнится, в прошлый раз ты сказал мне, что у тебя столько работы, что скучать некогда и, если добавится еще, то женщины тебя перестанут интересовать. Добавилось? Это я так, из любопытства. Ничего личного.
— Добавилось, но я смог с этим справиться. Спорт, тренировки, полное отсутствие алкоголя.
— Какой же ты молодец! — похвалила меня Вика и во второй раз сбросила мою ладонь. — Еще раз положишь, ткну в нее иголкой.
Обсудить это мы не успели, потому что примчался взмыленный Николай с бумагой. Для нее предназначалась отдельная кожаная папочка, о цене которой я мог только догадываться.
— Столько денег, а сын — наркоман. Как так? — задал я вслух риторический вопрос, когда Николай уехал.
— Ты лучше спроси, почему не у всей нашей власти дети — наркоманы, — усмехнулась Вика. — Хотя мы, может, просто этого не знаем.
На такое я не нашел, что ответить.
Записку Левшина своему сыну следовало разглядывать при «видении» — тогда она начинала светиться разноцветными искрами, а печать на ней приподнималась над бумагой, становясь иссиня-черной и объемной.
Теперь сынок наверняка поймет, что это не подделка, а точно от папы. Левшин безо всяких соплей коротко написал, что сыну нужно расстаться с одним адвокатом и подписать договор с другим, а также делать то, что скажет человек, который передаст ему эту записку.
Отлично. Теперь мне надо кое-кому позвонить.
— Привет, Леха. Двести лет не виделись.
— Привет, — откликнулся Алексей, майор оперативной части изолятора, около которого мы сейчас находились. — Вот уж точно двести лет.
— Ты где, на работе?
— А где же еще, — горестно вздохнул он. — На ней, родимой, будь она неладна. До пенсии год остался, надо доскрипеть.
— Не выйдешь поговорить? Я в машине около входа. Дело на сто рублей.
— На сто рублей — это хорошо, — оживился мой собеседник, и я, хоть мы общались без видеосвязи, буквально почувствовал, как у него заблестели глазки от понимания, что речь пойдет далеко не о ста рублях, — уже бегу.
Алексея я знал давно. Он всю жизнь работал оперативником в этой тюрьме и знал в ней все ходы и выходы. А еще он очень любил деньги и не чурался браться за самые рискованные предприятия.
