Он взял со стола сосновую шишку и принялся внимательно ее изучать. Начались вопросы. Почему Джой не ходит в местную школу? Почему Дэвид думает, что меня в школе обижали? Почему я отказалась от интересной работы в студии Мириам? Почему я ударила чужого ребенка и обвинила его в том, что он напал на Джой, когда свидетели говорят, что это был несчастный случай? Он швырнул шишку снова на стол. Она покатилась по полу и напомнила мне о твоей ярости, о ненависти в твоем взгляде, когда ты прокляла меня.
Бессмысленно обманывать себя дальше. Он прав. Ты ненавидишь учиться дома. Ты апатично сидишь за столом в кухне и сосешь большой палец. Ты чешешь Пятнышко и позволяешь ему ходить по учебникам. Ты не можешь запомнить простейшие цифры, однако считаешь дни до возвращения Дэвида.
— Домашнее обучение для чудаков и креационистов, — сказал он. — Зачем ты затеяла эту глупость, если Джой хочет общаться с другими детьми? Почему о тебе шепчутся? Ты в курсе, что тебя называют отшельницей? Говорят, что ты неуравновешенная мать, неврастеник.
Как же легко обвинить человека в том, что он неврастеник! Я вспомнила Эдварда Картера и его жену.
Отец разошелся вовсю и уже не мог остановиться.
— Я думаю, ты страдаешь от акрофобии, — сказал он. — Это боязнь открытых пространств, — добавил он, словно я не знала значения этого слова.
Он сказал, что мне надо сходить к психологу, к кому-то, кто сможет понять мой страх перед человеческим общением, к кому-то, кому я смогу рассказать о причинах своего желания спрятаться.
Он чувствовал свою ответственность за это. И замолчал, словно забыв, что еще хотел сказать.
— Ты выросла не в самой дружелюбной обстановке, — примиряюще говорит он. — По всей видимости, это сказалось на тебе.
В моей памяти с пронзительной четкостью всплыли их лица. Нина и Джим… Их несчастная совместная жизнь была невыносимой. Я так хотела брата или сестру, или обоих, но они не смогли бы выжить в удушливой атмосфере нашей семьи.
Мне интересно, это ли ты видишь, когда смотришь на нас. Мою слабую улыбку, приказывающую тебе быть счастливой; тихое негодование Дэвида, вытягивающее из нас энергию?
В тот день отец был намерен разворошить прошлое. Он вспомнил о моем первом выкидыше.
— Ты бы все равно заставил меня отдать ребенка чужим людям, — парировала я. — Ты бы отдал его, независимо от того, чего хотела я. Тебе не хотелось начинать жить с новой женой, имея на руках дочь с маленьким ребенком.
— А я по-другому это помню, — ответил он. — Ты была молода. Как ты могла справиться с такой ответственностью, если даже не знала, кто был его отцом?
До этого дня я не понимала, насколько его ненавижу.
Мы услышали, как ты поешь, легко притопывая по деревянному полу и танцуя с сиротами под звуки мюзикла «Энни». Мириам подарила тебе его на твой седьмой день рождения. Ты включаешь его ежедневно, напевая о пепельницах, искусстве и потерянных родителях. Поешь с такой грустью, с таким чувством.
Ты пела о тяжелой жизни сегодня днем, держа расческу у рта, как микрофон.
— Она создана для сцены, — сказал отец. — Но она никогда не покинет этих четырех стен из-за тебя.
Я представила тебя, освещенную софитами, и у меня волосы зашевелились от страха. Этого никогда не будет! Однако это должно было произойти.
Я смотрела, как он идет к фургону, на боку которого большими буквами было написано «Изготовление рекламных и прочих знаков». Как изготовителю самых разных вывесок ему приходится работать с неоновыми трубками и металлом, дубом и винилом. Я всегда узнаю его вывески, где бы их ни встретила. Графика, цвета и образы вписываются в окружающий ландшафт. Их цель — привлечь внимание, не утомляя глаз, без лишних усилий указать клиенту правильное направление, казаться невидимыми, оставаясь на виду. Я вывеска, на которую неприятно смотреть. Вывеска, которая указывает на странное поведение, ведет к пересудам и враждебности. Невидимость сделала меня заметной в обществе, где обращают внимание даже на случайно сломанную травинку. Я совсем забыла о восприятии. Главное ведь не история, а то, как ее рассказали.
Мы с тобой должны иметь с ними дело, стать их частью. Мы должны стать видимыми, чтобы оставаться невидимыми.
Джанет, зайдя к Карле на следующее утро, в ужасе и недоумении уставилась на нее, не в силах поверить в то, что видит перед собой.
— Как ты могла такое с собой сотворить? — поинтересовалась она. — Я бы тебя на улице ни за что не узнала.
— В этом-то и суть, мама. И это только первый шаг. Я хочу поговорить с Лео и сменить имя.
— Сменить имя? — Джанет опустилась на диван. — Я не ослышалась?
— Да. — Карла села напротив и попыталась ее успокоить. — Пока я Карла Келли, меня не оставят в покое.
— И как, могу ли я поинтересоваться, ты собираешься называться?
— Клэр Фразьер. Фразьер — это девичья фамилия Гиллиан.
— Клэр Фразьер? — Джанет повысила голос. — Надеюсь, ты не рассчитываешь, что я буду называть тебя этим именем, а не тем, что дала тебе при рождении.
— Для семьи я останусь Карлой Келли. Понимаешь, мама? Это очень важно.
Джанет придвинулась ближе.
