Человек в черном пальто отступил на шаг.
— Фашист! — задохнулась Елена.
— Ну ты, того… — с опаской проговорил он, оглянулся и, спрятав железку в рукав, побежал.
Не став смотреть ему вслед, Елена без сил прислонилась к перилам мостка. Впереди нее в свете станционных прожекторов клубились, похожие на взрывы, госпитальные тополя.
— Ты бы, паря, еще через полгода приехал. Для старика полгода не видеться — целая жизнь. Я каждую минуту могу помереть, — громко и раздраженно говорил старик, сидя на крыльце, и все норовил глядеть в глаза, а Петр растерянно отводил их.
— Ну да! Вы ж охотник, крепкий еще мужик.
— Ты военнообязанный? — продолжал сердиться Заворин.
— А как же? — удивился вопросу Петр. — Мне весной в армию, а пока учусь.
— На кого?
— На библиотекаря.
— Чего? — удивился старик.
— На библиотекаря, — негромко повторил Петр. — Что, не нравится?
— Удивительно как-то.
— А чего удивительного? Избачом в деревне буду работать.
— Изба-чо-о-ом? — что-то вспомнив, на этот раз уважительно протянул старик. — Так бы сразу и сказал, что избачом, а то библиотекарем. Тьфу! — плюнул старик. — Прошлым летом работала у нас в клубе одна библиотекарша-финтифлюшка, через две недели убегла. Культуры, говорит, у нас никакой, а для чо ее к нам поставили, как не культуру двигать. Крестьянин я вечный. А она к нам без уважения… Так бы сразу и сказал, что избачом, я бы тебе уважение оказал, а то, чертов кум, явился — не запылился, кто таков? Память отшибло. У меня вообще, как в двадцатом году на польском фронте взрывом вышибло из седла, с памятью бывает наперекосяк. Помню, встал с земли, трясет всего и глаза в разные стороны. С тех пор, как разволнуюсь, так чувствую — начинаю косить, а может, кажется, но лучше меня в деревне стрелка нет. Глухарей бью — я тебе дам… «Повело старика», — с легкой ухмылкой подумал Петр, а Заворин, с тихим смирением поглядев на него, сказал:
— Может, слетаешь письмецо бросишь?
— Можно, — с неловкой готовностью согласился Петр и поднялся с крыльца.
— Я насчет леса защиту ищу! — крикнул ему вслед Заворин.
Дом Иннокентия Кузьмича Заворина был на окраине. Вдоль крепкого плетня ходили куры, расхаживал и косился на редких прохожих петух с подкрашенным для приметы хвостом. Из ворот соседнего дома, толкая перед собой коляску, появилась одетая в черную телогрейку старушка, рядом, держась за палец ее правой руки, семенил в серой кроличьей шубке полуторагодовалый малыш. Позади них шли в одинаковых красных пальто две девчушки-близняшки. Синеглазые, синие ленты в косичках. Одна лукаво корила:
— Я ведь есть хочу!
Приветливо глядя на Петра, бабуся остановилась и ответила ей:
— Ничо, не замрешь! — И взяла малыша на руки — хотела усадить в коляску. Тот недовольно и протяжно, на одной ноте, заплакал.
— От ведь. — Старушка смешливо взглянула на Петра. — Мужик от он, парень хорошай. Своими хочет идти, — и продолжила: — Здравствуйте вам. Издалека ли, чо ли?
— Из города. — Петр суховато кивнул.
— Так к кому? — полюбопытствовала старуха.
— К Заворину.
— К шелопуту, к браконьеру этому?! Хорошай человек! — Она оборвала разговор и снова весело пошла по улице, а девчонки, как подрастающие гусята, потянулись за ней.
— Странные все какие-то, — недоуменно пожал плечами Петр.
Скоро они с Завориным сидели друг против друга за кухонным недавно поскобленным старухой столом и беседовали. Поначалу Заворин обиделся, что гость отказался выпить за продолжение знакомства: плодово-ягодное после первого глотка застряло в горле Петра, и он наотрез отказался. Чуть не получился скандал, но отходчивый старик скоро позабыл обиду, и разговор вошел в нужное русло.
— Так я повторяюсь, — доверительно говорил Заворин, — выбило меня взрывной волной из седла, и я на время сделался инвалидом, но стрелок оставался хоть куда… Никому было за мной не угнаться. Значит, написал я письмо, чтобы мне повысили пенсию, как раненному еще в борьбе с белополяками. Жду ответа. А я тогда подрядился пасти. Пасу за озером. Приезжает на мотоцикле сынок единственный — проведать. Сидим у костра. Он баит: «Папаня, вам письмо из Москвы». Я как вскинусь: «Так давай его сюда!» А он: «Дак я его дома забыл». Вот, дорогой товарищ, рожай таких дураков!
— Ну и как, добавили к пенсии? — без интереса, из вежливости спросил Охохонин.
— Добавили, — коротко ответил старик и перевел разговор: — А еще я с детства любил лошадей! Помню… «Эскадрон! — командир трубит. — Пики в руку, шашки наголо! Рысью! Марш-марш!» И, благословясь… Да… — Старик Заворин с каким-то странным удивлением и любопытством поглядел на свою дочерна загорелую правую еще крепкую, костистую руку.
— А вы, говорят, браконьер? — из озорства, решив посмотреть, как среагирует Иннокентий Кузьмич, выпалил Петр, и его краснощекое еще по-мальчишески круглое лицо оживилось.
— Кто говорит? Поди, соседка моя? — Старик сумрачно кивнул в сторону кухонного окна. — Не понимает… Зверя надобно бить, потому как он болеет, когда его много… Например, зайцев… Заражают друг друга.
— А я по глазам вижу, вы отчаянный браконьер, и никто на вас управу не может найти!