Рос я на южной границе, где в городах очень много военных. Знаю поэтому, что такое парад в Юрьев день, как звенят шпоры после команды: «Господа офицеры, к анало-ою!» Весенними вечерами поручики закутывались в лиловые накидки; на садовых подмостках офицерских казино играли гарнизонные оркестры; фельдфебели со сверкающими на рукавах нашивками переворачивали валторны, пальцы их танцевали на клапанах, из мундштуков текла мутная вода; капитанши с белыми пуделями, перевязанными ленточками вокруг шеи, грациозно, двумя пальчиками, поддерживали свои подолы. Мне все еще слышится телеграфный перестук их каблучков по тротуару. Среди провинциального целомудрия Кырджали, Крумовграда и Смоляна военные жили в каком-то своем мире, немного недоступном, немного странном, немного придуманном ими самими. Вымысел не казался бы таким привлекательным, если бы изнутри его не просвечивало восточное минаретное созерцание Султанери, если бы на базарах по пятницам не было лотков с циновками, вьючными седлами и остроносыми емениями[6]. Во время вечерних молений муэдзины льют с минаретов молитвенные переливы «аллах ик-бер»; капитанши, как только где появится мужчина, выворачивают его голову вслед за собой.
И я буду жить среди тех, кто в сумерках запахивается лиловой накидкой и чьи шпоры звенят. Но пока на моем бедре еще висит тяжелый маузер в деревянной кобуре. Не хочется мне расставаться и с патронташем, в гнезда которого я сам натолкал автоматные патроны. Я сам сплел этот патронташ из парашютных строп, вешал его на еловую жердь, чтобы полюбоваться со стороны… Как можно расстаться со всем этим? Сейчас я военный комендант целой околии. Подумать только! Человек, у которого чрезвычайные полномочия, одно слово которого — закон. Бруно, секретарь областного комитета, вывел меня во двор бывшей гимназии, чтобы получше разглядеть меня на солнце, осмотрел через толстые стекла очков, сказал, что гожусь в коменданты, и я сел за дубовый стол.
Кабинет у меня большой, с венской вешалкой. На вешалке — мой маузер с портупеей. Два шестигранных столба подпирают дощатый потолок. Столбы окрашены в три цвета по спирали и очень красивы. На столе у меня звонок, такие обычно стоят перед судьями, когда рассматриваются гражданские дела! Его никелированная поверхность исклевана ржавой сыпью. Когда я звоню, в дверях вырастает один из новых милиционеров. На нем полицейские галифе для солидности, пиджак домотканого сукна подпоясан черным ремнем, вальтер тяжел, и ремень обвис на одну сторону. Милиционер постигает азы службы; от попытки стать «смирно» его тянет в сторону, он вот-вот упадет. Я чувствую, что краснею, мне нет и двадцати, а он человек пожилой и от излишнего усердия может упасть на пропитанные мастикой доски и осрамиться.
Арестованные лежат на голых тюфяках в столовой, превращенной в арестантскую. Они потребовали свидания со мной, высказав желание говорить только с интеллигентным человеком. Милиционеры осклабились:
— А мы что, не интеллигентные, мать вашу? Такие вы культурные, а не поняли, что вам ваши зады начали шептать, когда перешли с перин на голую солому!..
Мне приятно, и я смеюсь.
Что-то похожее на смех щекочет меня и изнутри. Нет особенных причин, а щекотка меня разбирает. Легко мне, ладно, и я впервые чувствую, что живу.
Не прошло и недели, как вошел я в свой родной город с четой[7]. Встретили меня на окраине города, у Чумного ореха. Когда-то, во время большой чумы, собрали люди с каждого двора по горсти очеса шерсти. Спряли очес, соткали полотнище, сшили рубаху, повесили ее на орех, и чума убежала…
Большое красное знамя заслонило Чумной орех. Стоя подле него, мама поднимала моего младшего брата, чтобы он увидел меня. Глаза ее были полны слез, но смеялись…
Сверстники уходят в армию, складывают в деревянные чемоданы полотенца и портянки. А я на реквизированном у агронома «веломото» пугаю кур. Я составляю списки конфискованного имущества, мучаюсь в попытках интеллигентно проводить допросы арестованных. Должен и я уйти в армию рядовым, но не хочется мне, ой как не хочется! Как это я вдруг сниму хромовые сапоги, сработанные мне в армейской сапожной мастерской по мерке; как переживу расставание с офицерской курткой! Сапоги скрипят, но я ступаю так, чтобы они скрипели еще сильнее. Сапожники, чтобы подошва откисла в желтках и скрипела, требуют у глупцов по три десятка яиц. Мои сапоги скрипят и без яиц. И куртка моя хороша: репсовое сукно, оливково-зеленый суконный воротник с петлицами, погоны кандидата в офицеры. Да, была и одна звездочка!
Приближается день, когда я должен встать из-за комендантского стола. Я потерял сон, пробуждаюсь беспричинно и не могу уловить, что меня будит. Но вот телефон с облупившимся государственным гербом вздрагивает. Сквозь попискивание улавливаю потусторонний голос капитана Терзиева. Это самый чудесный голос из всех, какие я когда-либо слышал.
Листья на грушах уже краснеют, голые яры в округе посветлели, светятся и белые дома Златограда…
